— Брось! Я прекрасно понимаю одно. Что картины с крысами и тараканами очень оригинальные. От них отдает безумием, и они новаторские.
Я так растерялся, что ничего не ответил. Мы сидели, нежась в лучах солнца, нагревающего черный кожаный салон машины, над головой бескрайнее синее небо. Я хотел было возразить, но передумал.
— Знаешь, — сказал я, — иногда мне кажется, что моя работа — чертовски грязная вещь. Я имею в виду все. Книги, издателей, критиков. Мне кажется, это цепь ловушек. Когда друзья превозносят до небес картины с крысами и тараканами, больше всего меня бесит одно. Ведь сам я прекрасно понимаю, что картины посредственные. Я и рад бы ошибиться, но здесь сомневаться не приходится. Если бы я чувствовал, что они станут для меня прорывом, то уже давным-давно выставил бы их.
Признание далось мне с большим трудом. Я точно с головой бросился в холодную воду.
— Что ты имеешь в виду, говоря о прорыве? — поинтересовалась Белинда.
Я не нашелся что сказать. Она закурила очередную гвоздичную сигарету, и я, попросив дать мне одну, прикурил от ее же сигареты.
— Ничего конкретного. Я и сам толком не знаю. — Я заглянул в ее глаза и тут же запретил себе думать о том, какая она красивая. — Иногда я считаю себя неудачником. Даже подумываю… а не бросить ли все.
— Но как?
— Я уже говорил. Не знаю. Но я хотел бы, чтобы произошло нечто неотвратимое, нечто незапланированное и безумное. Мне хочется тихонько отойти в сторону. Понимаешь, как один из тех художников, что имитируют свою смерть или типа того, а сами уходят в тень и перевоплощаются в кого-то другого. Будь я писателем, точно взял бы себе псевдоним. Мне необходимо выбраться отсюда.
Белинда бросила на меня испытующий взгляд, но промолчала. Сомневаюсь, что она хоть что-то поняла. Да и где ей меня понять! Я и сам себя не понимал.
— Иногда, — воспользовавшись ее молчанием, продолжил я, — мне кажется, будто мое самое большое достижение — обращать провал в успех, рассматривать искусство как способ бегства от жизни.
Помедлив с минуту, Белинда кивнула.
— И меня бесит, когда меня тыкают носом в мои промахи, словно я сам о них не знаю. А еще когда не могут распознать силу моего искусства.
Белинда, казалось, вбирала в себя каждое мое слово.
— Итак, ты мне все это говоришь, чтобы я была в курсе, — кивнула она.
— Очень может быть. Может быть, я все это говорю, потому что если мы действительно надолго останемся вместе, то тебе надо ко мне привыкнуть. Привыкнуть к моему бегству от жизни. Вот такой я человек.
Белинда улыбнулась и сказала «идет».
Я вышел из машины, но Белинда меня опередила, не став дожидаться, пока я открою ей дверцу. Я поцеловал ее, она доверчиво вложила свою руку в мою, и мы влились в толпу перед галереей. Похоже, я успел подсесть на чертовы гвоздичные сигареты.
Через распахнутые двери я видел голые белые стены и покрытые глазурью гигантские скульптуры, установленные на искусно подсвеченных прямоугольных подставках. Энди, похоже, не слишком нравилось, что посетители вместо того, чтобы открыто выражать свое восхищение, нередко поворачивались спиной к скульптурам и прятали глаза. У меня возникло непреодолимое желание развернуться и уйти, но я не поддался искушению.
Миновав первую комнату, мы вышли во двор и сразу увидели огромную скульптуру, переливающуюся на солнце. Мощные руки статуи почти нежно сплелись. «Современное искусство», — промелькнула в голове горькая мысль. А мне нравится, потому что автор скульптуры — Энди. И она прекрасна, действительно прекрасна. Мощное, мускулистое нечто. Но что она означает?
— Как бы мне хотелось понимать современное искусство, — пробормотал я, сжав руку Белинды. — Приобщиться к нему. Жаль, что я всего-навсего примитивная личность. Первобытный человек, умеющий рисовать. Тараканы, крысы, куклы, дети…
— Джереми, я не хотела тебя обидеть, — неожиданно нежно произнесла Белинда.
— Конечно, солнышко. Я знаю. Я вспомнил о двух тысячах человек, которые действительно так считают. Я думаю о том, что в такие моменты, как этот, чувствую себя посторонним.
Мне захотелось дотронуться до скульптуры Энди, погладить ее рукой, но я не знал, можно ли. И тут я заметил самого Энди. Он был в похожей на пещеру комнате на другом конце двора. В нем с первого взгляда можно было узнать художника. Только Энди мог позволить себе надеть кроссовки и свободный кардиган. Он поглаживал свою короткую черную бородку типа тех, что носят раввины. Глаза он прятал за круглыми очочками в металлической оправе. Вид у него был самый несчастный.