Критик по-прежнему указывает на огромную заслугу Гегеля в разработке учения о всеобщем развитии. Но вместе с тем он толкует эту проблему по-иному, чем немецкий философ. В отличие от Гегеля, который в своем основном труде «Наука логики» дает детальный анализ развития абсолютной идеи, логически существовавшей будто бы еще до появления мира, Белинский говорит о ней только вскользь и только как о возможности бытия. Дух сам по себе «есть только возможность бытия, но не его действительность; чтобы стать (werden) бытием действительным, он должен был явиться тем, что мы называем миром, и прежде всего стать природою» (3, 4, 588). Итак, у русского мыслителя реальный мир, природа — это действительное бытие, а не «инобытие духа», как у Гегеля. В этом аспекте он и рассматривает развитие мира, хотя и ссылается иногда на абсолютный дух и пр.
Свою теорию развития Белинский обогащает новыми положениями. Он связывает ее с учением о единстве всего существующего. Подобно Гегелю, он понимает единство не как одинаковость явлений, а как их взаимообусловленность и взаимодействие. Но в отличие от Гегеля, для которого единство осуществляется в мышлении, в чисто логическом процессе, Белинский видит в этой категории реальные связи действительного мира. Например, он так представляет себе мироздание: «…нет числа небесным телам, и все они делится на миры, подчиненные один другому, и каждое из них есть часть целого, составляющего как бы живое органическое тело, и находится во взаимном отношении и взаимной зависимости от всякого другого…» (3, 4, 599).
Белинский признает бесконечность мира в пространстве и времени. Нет конца вселенной, утверждает он и добавляет, что «все это пространство без границы, вся эта величина без измерения, все это множество без исчисления» (3, 4, 599) родилось само из себя, заключая в себе и свои законы, на основе которых и происходит развитие. В отличие от Гегеля Белинский считает, что природа развивается не только в пространстве, но и во времени. Он делает этот вывод, опираясь на достижения современных ему естественных наук. «Естествоведение, — говорит он, — есть история творящей природы, повествование о восходящей лествице ее явлений…» (3, 6, 95).
Обращаясь к возникновению и развитию нашей планеты, критик отмечает, что она «образовалась не вдруг, а постепенно, перейдя через множество превращений, претерпев множество переворотов, но так, что всякий последующий переворот был ступенью к ее совершенству» (3, 4, 588). В противоположность Гегелю, отвергавшему эволюционные идеи естествознания, Белинский говорит о возникновении и саморазвитии органического мира, о появлении все новых родов и видов, о соединении «живым звеном» растительного царства с животными, о постепенном переходе от низших организаций к высшим и, наконец, о происхождении человека, которого он называет «венцом природы». Характеризуя возникновение людей как высшую ступень в развитии мира, Белинский вместе с тем отмечает, что человек подчинен общим законам природы, что в человеческом организме совершаются «все стихии природы», все ее процессы (см. 3, 4, 73). Развивая ранее признанную им идею объективной необходимости, господствующей в общественной жизни, Белинский понимает ее теперь как закономерность. Он еще не знает, в чем суть этой закономерности, но он твердо уверен, что в «развитии общественности» господствуют «неизменные», т. е. объективные, законы (см. 3, 8, 277). Он считает, что общество, развиваясь, переходит от низших форм к высшим, сохраняя при этом правильную постепенность, строгую логическую последовательность (см. 3, 4, 589).
Утверждая, что «в природе и в истории владычествует не слепой случай, а строгая, непреложная внутренняя необходимость» (3, 4, 591), критик вместе с тем далек от фатализма. В свое понимание диалектического развития мира Белинский вводит практику, активные действия общественного человека. Он пишет, что «действующие силы природы неизменны», т. е. что человек не может отменять одни из них и вводить другие, но, «сообразуясь с ними и действуя через них же, он изменяет климаты, осушает болота… соединяет разъединенные природою моря, озера и реки… он царь природы, повелевающий ею…» (3, 6, 274–275).