В поисках путей освобождения России Белинский обращается к философии, которой он всегда интересовался. Еще в гимназии товарищи прозвали его «маленьким философом». Хотя в университете кафедра философии после восстания декабристов была закрыта, именно в университетских стенах Белинский начал знакомиться с немецкой классической философией. Профессор физики и сельского хозяйства М. Г. Павлов и профессор изящной словесности Н. И. Надеждин излагали студентам сущность учения Шеллинга. Кроме того, передовые студенты, по свидетельству К. С. Аксакова, самостоятельно изучали натурфилософские сочинения Шеллинга.
Особенно большую роль в освоении Белинским достижений мировой философии сыграло его сближение с кружком Станкевича. Он близко сошелся и с самим Н. В. Станкевичем, и с его друзьями — М. А. Бакуниным, В. П. Боткиным, К. С. Аксаковым и другими, а затем и с членами кружка Герцена и Огарева. Станкевич и его друзья упорно изучали идеи немецкой классической философии: отчасти Канта и Фихте, больше Шеллинга и в дальнейшем Гегеля. Хотя члены кружка по своим идейным убеждениям отличались друг от друга (радикально настроенные и умеренные, будущие западники и будущие славянофилы), но все они интересовались вопросами современности и были противниками крепостничества.
Через кружок Станкевича Белинский установил связь с журналом «Телескоп» и его издателем, видным критиком 20—30-х годов Надеждиным. Как отметил еще Чернышевский, Н. И. Надеждин стал «образователем» Белинского, а его критика, развивавшаяся в направлении к реализму, — «приготовительницей» критической деятельности великого русского мыслителя (см. 45, 164, 177, 179). Однако в дальнейшем их идейные пути разошлись, и Белинский выступал в печати с критикой отдельных статей Надеждина.
С 1833 г. Белинский начал печататься в «Телескопе» и в приложении к нему — «Молве» как никому не известный переводчик с французского языка. И вдруг в 1834 г. в «Молве» появилась его статья, сразу привлекшая к нему внимание всей мыслящей России. Статья эта называется «Литературные мечтания (Элегия в прозе)». Она посвящена прежде всего литературным вопросам, однако далеко не только им. «Литературные мечтания» представляют собой первый литературный и философский манифест только еще намечающейся русской революционной демократии.
Наученный прежним опытом, Белинский многие свои мысли в этой статье излагает эзоповским языком, намекая, что ее надо читать и между строк. «…По особенным обстоятельствам, — пишет он, — впрочем, важным только для одного меня, не могу говорить всего, что думаю» (3, 1, 86). Белинский выдвигает вызвавшее много шума положение: «У нас нет литературы!» Положение это было ошибочным, критик от него потом отказался, но по существу за этой ошибочной формулой скрывался глубокий смысл. Она явилась резким протестом против господства в литературе таких реакционных авторов, как Булгарин, Сенковский (барон Брамбеус), Греч, Кукольник и др. Доказывая, что все написанное этими авторами ничего общего не имеет с художественным творчеством, Белинский развивает мысль о тщетности попыток искусственно создать литературу в духе официальной народности. «…Литературу не создают, — утверждает критик, — она создается так, как создаются, без воли и ведома народа, язык и обычаи» (3, 1, 87).
Белинский останавливается на самой больной для передовых русских людей проблеме — на глубокой пропасти, существовавшей между народом и образованными классами. Борясь за сближение интеллигенции с массами, он выдвигает задачу создания народной литературы. «…Литература непременно должна быть народною, если хочет быть прочною и вечною!» (3, 1, 61). И далее: «…народность — вот альфа и омега нового периода» (3, 1, 91).
Провозглашение идеи народности литературы было на этом этапе составной частью философии просветительства Белинского. В эти годы он видит выход для России в широком распространении образования, просвещения, считая, что в результате этого «умственная физиономия народа выяснится», т. е. сформируется народное самосознание. А это, по его мнению, будет означать свободу и счастье для народных масс. По существу Белинский в это время рассматривает просвещение как главную движущую силу истории. В одной из своих рецензий, написанной вскоре после «Литературных мечтаний», он говорит: «…история есть картина успехов человечества на поприще самосовершенствования... Человечество делается лучше… от полного гармонического сознания своего назначения, цели своего существования; а это сознание может произойти от повсеместного, общего просвещения» (3, 1, 191, 192).