Люда принялась рыдать в трубку. Ее мучала тревога, страшила неопределенность, она ощущала невероятное бессилие и чувствовала себя полным ничтожеством. Слова матери лишь подкрепляли ее уверенность в собственной никчемности. «Ты сама во всем виновата, — твердило подсознание, — сама до такого довела. Если Вова умрет, и твои дети останутся без отца, в этом будет только твоя вина».
— Ну и чего ты мне тут рыдаешь? Люд, повзрослей уже наконец! Возьми себя в руки. Тебе сейчас не себя надо жалеть, а мужа. Соберись и направь энергию на его лечение. Приготовь еды — вдруг очнется и захочет поесть. Отнеси вон харчей врачам и остальному персоналу, они тоже любят поесть. Всяко будет польза. А от сидения на пятой точке ты ситуацию не переиграешь.
— Хорошо, мам, — всхлипнула Люда, — хорошо. Я буду сильной.
Тамара Яковлевна цыкнула в трубку:
— Эти лозунги оставь для своих подруг. Меня ты знаешь: я не верю словам, а сужу по поступкам.
Люда перенесла сроки нескольких заказов, сбегала в магазин и наготовила всякой разной еды. Там было и Вовино любимое, и блюда специально для врачей: пастуший пирог в большой форме, рогалики с джемом и несколько салатов.
«Хорошо хоть, я оставила эти несчастные двадцать тысяч, — думала женщина, упаковывая съестное по контейнерам и оборачивая фольгой. — Как раз хватит накормить детей, медперсонал и Вову, если он очнется. Нет, когда! Когда очнется. Все точно будет хорошо».
Арина с Олегом уже успели вернуться со школы, пообедали и начали потихоньку собирать вещи к Зое. Люда заверила обоих, что отцу лучше, и сегодня она даже с ним разговаривала. Обманывать было тошно, но иного выхода просто не было. Дети постоянно спрашивали, как там папа, и сказать им столько горькую правду женщина просто не могла.
В больнице все охотно приняли и пирог, и салаты, и рогалики к чаю. Некоторые сотрудники были так рады, что даже позволили ей надеть халат и специальную маску и заглянуть в окошко палаты интенсивной терапии, где находился Вова. Люда мало что разглядела, но убедилась, что муж действительно лежит с трубкой во рту, и в его легкие в полном объеме поступает кислород. Значит, те пятьдесят тысяч, которые вчера отнесла мать, все-таки не прошли даром.
— Вы не волнуйтесь, — сказала одна из медсестер, женщина средних лет, — он обязательно выкарабкается. Будем присматривать как за своим.
Эти слова придали Люде оптимизма и последующие несколько дней она жила по расписанию: магазин, готовка (много готовки), процесс упаковывания еды, автобус, больница. Хорошо, что Зоя уже забрала Олега с Ариной к себе, и можно было стоять у плиты, рыдать и не бояться, что они увидят.
Было видно, что персоналу уже становится неудобно от бесплатного шведского стола, коим их исправно обеспечивала Людмила, но на любые фразы вроде «ну что вы, не стоит» они каждый раз получали неизменный ответ:
— Поверьте, мне это в радость. Я очень люблю готовить, и меня это успокаивает. Без готовки я бы уже давно полезла на стенку от волнения.
Конечно, Люда сильно лукавила, но ей было крайне важно, чтобы за Вовой продолжали хорошо ухаживать. В таком темпе прошло три дня.
На четвертые сутки Люда приехала домой и почувствовала необычайное спокойствие. Казалось, она привыкла к ситуации, приняла ее и перестала дергаться от любого звонка. Состояние Вовы перестало вызывать панику, теперь его нахождение в больнице воспринималось как само собой разумеющееся. Как будто так и нужно, словно так было всегда. Ей не стало плевать на болезнь мужа, просто она смирилась со своим положением. Возможно, она скоро станет вдовой, а, возможно, и нет. Оба варианта были зафиксированы где-то на подкорке и приняты как нечто обыденное.
Последние суматошные дни Люда практически ничего не ела, лишь пробовала приготовленное для врачей да литрами хлестала кофе. И вот, вернувшись домой, женщина впервые за все время осознала, что голодна и хочет приготовить что-то именно для себя, а не для кого-то. Был вечер, но она решила сделать омлет со стручковой фасолью и сыром и картофельные драники со сметанно-чесночным соусом. Да, второе блюдо должно получиться довольно жирным и не особо полезным, но женщина не могла припомнить, чтобы хотя бы раз приготовила что-то именно себе, а не другим. В тот вечер никто не мог сказать ей, что под конец дня следует есть другую еду, никто не воротил нос от фасоли, никто не заказывал, что именно следует приготовить. Она была совершенно одна и чувствовала себя настоящей хозяйкой не только этого вечера, но и себя самой.