Что же можно сказать о наших собственных экзотических собаках? Все очень просто. Мы отвели для них площадку на соединенных задних дворах наших особняков, поэтому их не приходится выгуливать. А когда они начинают буянить и нуждаются в серьезной прогулке, мы сажаем их в фургон, который подкатывает к бывшим погрузочным воротам кондитерской фабрики, и везем в парк в Вестстере или на другой берег реки, в Хобокен. Дома мы называем Андромеду «Дромеди» — так Брайони укоротила ее имя. Когда на Андромеде нет бриллиантового ошейника и лака на когтях — а вне стен клуба мы всегда снимаем их, чтобы Брайони не заметила и ненароком не проболталась одноклассницам — она превращается в самого обыкновенного ирландского волкодава.
А что сказать о кольце Белладонны? Нет, не о том горячо любимом сапфире, который подарил Леандро, а о другом, где большой изумруд обрамлен двумя желтыми бриллиантами, том самом, которое так туго сжимает палец, что Белладонна годами не могла его снять. Однажды она признается, что ей невыносимо видеть его еще хоть минуту. Джек находит ей в Китайском квартале надежного ювелира. Тот, не задавая лишних вопросов, берет какой-то причудливый инструмент и ловко распиливает кольцо. Стоит страшный скрежет, взметается сноп ярких искр. Она всегда ненавидела это кольцо, ей ненавистен и вид камней без оправы, поблескивающих у меня на ладони, и она берет с меня слово, что я выброшу их в Гудзон. В них кроется зло, говорит она. Я, конечно, делаю, как она просит.
Она никогда не спрашивала меня, что стало с изумрудным колье. Тем самым, которое…
Проклятье. Я опять отвлекаюсь.
При виде собственного пальца, освобожденного от кольца, ее лицо становится таким, что я пугаюсь. Невидящими глазами Белладонна смотрит на кружок мертвенно-белой кожи — семнадцать лет она не видела солнечного света. Но тушь на татуировке зловеще черна, как всегда. Белладонна содрогается, надевает на татуировку кольцо Леандро и больше не заговаривает об этом.
Но, конечно, это не имеет большого значения, потому что в клубе «Белладонна» она всегда носит перчатки. Облегающие, из ярко окрашенной лайки, цвета фуксии, или серебристо-синие, как ласточкино крыло, или лимонно-желтые, или аквамариновые, в тон ее нарядов, с жемчужными или золотыми кольцами поверх тонкой кожи. Ее пальцы невидимы для всего клуба — и для гостей, и для персонала. Никто к ней не прикасается, и она не прикасается ни к кому.
Наш персонал хорошо это знает. Поверьте, нелегко было набрать оркестр, состоящий только из бывших и нынешних шпионов, но у Ричарда хорошие связи, особенно среди европейцев, обосновавшихся после войны в Нью-Йорке. Музыкантам из оркестра отведена лишь небольшая гримерная, но они не жалуются. Их запросы скромны. Подобно всем наемным сотрудникам, они отрабатывают положенные часы — и все. Клуб открывается в девять, закрывается в два часа ночи, поэтому у нас нет трений с законом, запрещающим увеселения после трех часов утра. По воскресеньям и понедельникам мы никогда не открываемся. Пять дней в неделю, пять часов в день. Никаких исключений. Иногда, как я уже говорил, мы закрываемся, когда нам заблагорассудится, но, естественно, продолжаем платить персоналу положенное жалованье. Всем сотрудникам велено входить и уходить только через парадную дверь. Когда они приходят, им выдается большая тарелка холодных закусок и напитки — любые, какие пожелают. Они получают заоблачные суммы и за это дали клятву не распускать сплетен и немедленно сообщать нам о любых попытках подкупить их. Как я уже говорил, работа у нас так хороша, что никому из музыкантов не приходит в голову распустить язык или переметнуться. Официантам тоже. Они получают хорошие деньги в виде чаевых, к тому же гордятся возможностью каждый вечер вращаться в компании сильных мира сего, самых ослепительных, самых ярких и самых тупых сливок общества.
И все мы ходим в масках. Не забывайте об этом. И музыканты, и официанты, и даже те, кто убирает со столов грязную посуду. У нас простые маски из накрахмаленного багрового шелка. Они прикрывают только глаза и нос, чтобы под ними было не так жарко, и мы быстро привыкаем к ним. Вскоре я понимаю: ничто не уравнивает людей так, как маски, недаром они были так популярны в ушедшие века. Они позволяли дворянству смешиваться с чернью.
Этим мы и занимаемся в клубе «Белладонна». Точнее, чернь лезет из кожи вон, чтобы приблизиться к ней. Они готовы на все, лишь бы глотнуть ее безмятежного величия. Я говорю это потому, что те, у кого не хватает воображения, сравнивают Белладонну с гнусной мегерой из Аргентины — Эвой Перон. Чтобы моя дражайшая Белладонна осветлила волосы? Никогда.