— Когда приедет Джун? — спрашивает она.
— Наверное, дней через десять, — отвечаю я. — Они приглашены на «Ночь в Касбе».
— Хорошо, — говорит она. — Тогда завтра мы с тобой на несколько дней съездим в Виргинию. Мне нужно сменить обстановку, и я хочу посмотреть дом. Скажи Джеку и Маттео.
Я стараюсь не выказать удивления. Недель шесть назад мы присмотрели большой дом на плантации, но до сих пор Белладонна ни словом не заикнулась об этом.
— Я хочу убедиться, что, при необходимости, мы можем быстро переехать туда, — добавляет она ровным голосом. — Я не могу рисковать — вдруг Брайони что-нибудь узнает. У нее и так голова забита шпионами. Понимаю, ты не виноват, но что, если она проснется ночью и увидит, как мы возвращаемся из клуба, или нечаянно подслушает что-нибудь безобидное и начнет расспрашивать? Что, если у кого-нибудь хватит ума вычислить, кто мы такие? Что мы тогда ей скажем? Я этого не вынесу. Честное слово, Томазино, не вынесу. Это становится слишком рискованным.
— Не просто рискованным, — добавляю я. Хоть она и не обращает на меня внимания, поправляя парик, она знает, что я прав. Кроме того, я собираюсь разубедить ее в том, что мы можем в любую минуту собрать чемоданы и уехать, прежде всего потому, что мы не должны смиряться с мыслью о поражении. Особенно теперь, когда мы так близки к цели. Теперь, когда я получаю массу удовольствия, хозяйничая в клубе «Белладонна».
— Мне трудно поверить, что женщины возлагают столько надежд на меня. На то, что такая, как я, решит все их проблемы, — сказала мне Белладонна накануне, после того, как последняя из ее расстроенных дамочек ушла, сияя счастьем оттого, что знаменитая красавица в маске удостоила ее своим вниманием. Задумывалась ли эта дама о том, как неисчерпаема щедрость Белладонны, о той цене, какую она сама за это заплатила? А Белладонна сидела у себя в кабинете, печальная и поникшая. — Их надежды терпят удар за ударом, но все-таки возрождаются, — добавила она. — А на что надеяться мне?
— Все впереди, — сказал я ей. — Ты должна верить, что все впереди. Леандро однажды сказал мне, что приблизиться к богам мы можем только одним путем — создать что-то, будь то родить ребенка, изваять скульптуру или испечь буханку хлеба к обеду. Или найти решение загадки. И это своего рода утешение.
— Утешение в чем? — спросила она. — Я сотворила это существо и обречена не делать ничего другого, только каждую ночь сотворять его снова и снова на потеху дуракам и отчаявшимся женщинам. Неужели в этом мое единственное предназначение? Сколько еще ночей я смогу выдержать? Восседать за столом или прохаживаться по залу, оделяя гостей своим благословением, будто святая? Сколько еще женщин у меня хватит сил облагодетельствовать? Сколько благотворительных фондов мы учредим? Сколько денег я раздам? Играть в щедрость — это фарс, Томазино, честное слово, фарс. Знаешь, когда я выхожу погулять, то беру с собой пачку двадцатидолларовых банкнот, и окрестные нищие уже стыдятся брать у меня деньги. Ты можешь в это поверить? Даже они считают меня чокнутой.
— Не считают.
— Откуда ты знаешь? Тебе известно, что я вытворила на днях?
Я качаю головой. Мое колено тревожно подергивается. «Где же Маттео?» — думаю я. Почему его нет? Я не могу справляться со всем в одиночку. Мне нужен старший брат, я хочу, чтобы он вошел и что-нибудь сделал. Он умеет успокаивать Белладонну, а я не умею. Пусть сделает все что угодно, только бы она перестала говорить так.
— Я вышла купить рождественские подарки и увидела в «Мейси» маленького мальчика. Он стоял у витрины и пожирал глазами электрическую железную дорогу, примерно такую же, как мы подарили Элисон Дженкинс для сына. Его мама сказала: может быть, Санта-Клаус и принесет ее, но по ее лицу я поняла, что она не может себе этого позволить. Мне стало невыносимо жалко мальчика, я заговорила с ней и сказала, что нечаянно подслушала их разговор. Попросила позволения купить для них эту железную дорогу. Она, естественно, отказалась и очень обиделась, тогда я сказала, что не хотела оскорблять ее, просто у меня самой когда-то был маленький сын, и она окажет мне огромную любезность, если разрешит им помочь. Она дала мне адрес, скорее для того, чтобы отвязаться, и ушла.
— И ты послала железную дорогу к ним домой? — Никто не может отказать Белладонне, даже когда она снимает добровольно надетую на себя маску отчуждения.
— Конечно, — ответила она. — Но дело не в этом. Томазино, я теряюсь. Кто меня утешит? Куда мне идти? — Она подхватила веер и выскочила из кабинета, хлопнув дверью так громко, что у меня лязгнули зубы.