Только одно заставляло его держаться на плаву в этом океане дерьма, не разбивать отразившие его серое лицо зеркала, не броситься из окна потрепанной квартирки на роскошный спорткар. Только одно заставляло его шагать дальше, писать вечно лживым диллерам, играть раз за разом тошнотворные партии на барабанах, с слабой улыбкой смотреть на редкое для здешних мест солнце, уступать место беременной в метрополитене. Память его рассеяла многие важные вещи и дорогих людей, но даже не спав по трое суток и будучи в крайнем состоянии истощения, Гео отчетливо и ясно видел перед собой ее образ, чистый и безмолвно прекрасный образ. Он не мог вспомнить как выглядит сам, настолько тяжело и боязно ему было глядеть в любую отражающую поверхность, что за последние месяцы он уж запамятовал свое лицо, но острые, источенные черты его музы в мягком приглушенном свете и легкой дымке Гео забыть никогда не смог бы. Тяжелая дверь парадной старого, еще дореволюционного дома царской застройки отворилась с ржавым скрипом, пара заплеванных и загаженных пролетов осталась позади, и он, оставив терзания, обнуленный и чистый разумом на жалкое мгновение, трижды постучал. Тело его охватила дрожь предвкушения.
Он глядел на нее глазами жадными и долгими, не отрывая взгляда ни на миг, и в голове вместо бушующей целыми днями напролет фуги идеарум воцарил шепчущий штиль. Все та же, что и всегда, но каждый раз более божественна, чиста, осязаема. Гео не произнес ни единого слова, лишь протянул ей руку и шаг за шагом следовал за ней самой. Квартирка тут и там была усеяна огромным множеством различных растений, названия которых он никогда и не надеялся запомнить и проговорить. Она знала каждый свой росток и обращалась с трепетом к ним, словно это были её чада - каждое растение просило своего, каждый цветок просил у нее заботы и ласки, и она давала каждому все необходимое. Гео порой бросало в холодный пот от мысли, что на самом деле он лишь еще один увядающий цветок в ее оранжерее, что она относится к нему как к ростку, полуживому существу, что он погибнет без трепетного ухаживания садовода. Порой он затевал дикие и безумные сцены, рылся в ее заметках и пытался найти доказательства того, что она его использует и сегодня-завтра он окажется за решеткой с ее доброй воли, но она лишь спокойно улыбалась ему на все проявления психоза. Гео не вспоминал о тех вспышках, воспоминания об этом были похожи на силуэты с размытыми границами в его коридорах сознания, даже о своих чистосердечных раскаяниях перед ней он вспомнить не мог, не потому что забыл, но потому что разум его был забит и истощен. Она же всегда была рядом, какой бы он к ней не заявился. Успокаивала, когда безумие закрадывалось ему в голову. Убаюкивала, когда Гео метался и страдал без очередной порции скоростей. Утешала, когда он нес несвязную ересь и пытался найти виноватых в том, что сам с собой делает. Она всегда была рядом, какие бы взрывы не разрывали его изнутри. Он знал, уверенность в ней была единственной уверенностью его жизни.
- Куда ты смотришь, Гео?
Взгляд несчастного застыл на белых цветах низкорослого растения на кухне, прямо на подоконнике. Воронки мягких, с синим переливом лепестков цепляли его каждый раз, как он входил сюда. Он смотрел внимательно и пристально на эти цветы, и часто слышал едва слышный, но глубокий и тяжелый звон из них. Нет, не такой звон, каким звенит колокольчик, это был приглушенный звон церковных колоколов панихиды, тоскующих и плачущих по какому-то безымянному покойнику. Или все же он знал имя отпеваемого? Белая воронка засасывала его и на мгновение он вновь почувствовал как лежит посреди улицы, а над ним разверзлось невероятное серое полотно небес, пульсирующее и вздымающееся объемными вспышками света... Звон раздавался все ярче и громче, звук словно манил и укладывал его в эфемерную колыбель в форме воронки цветка, но стоило Гео отвести взгляд от белоснежных бутонов - так перезон тут же прерывался. Однажды, лишь однажды он спросил, слышит ли она эти звуки, чувствует ли перезвон колоколов, раздаются ли они по её душе... Но больше никогда не спрашивал.