Ничто его более не могло испугать. Конец, к которому он стремился, был прямо здесь и сейчас, и навсегда, призраки минувшего буквально растворялись в слоях детских травм, саморазрушения и наркотиков. Ведь Психея прекрасно знала, что с каждым разом это вмешательство приближает его к черте, но суть ли это важно? Он этого желал, но сам того не понимал, Психея лишь хотела вырвать Гео из постоянной суеты, вранья и уловок, вырвать в свои объятия и лелеять до конца бытия, ни секундой ранее не отпуская. Она взяла его исхудалое и тощее тельце на руки, и они сплелись, как жизнь сплетается со смертью, как дикий плющ обвивает безжизненную арматуру в заброшенных людьми местах. Взгляд ее был устремлен в черные озера его гаснущих глаз, и она вспоминала слова своей бабушки накануне смерти: “Заботься о ближних своих, золотце, даже когда они молчат о горе своем”. Гео едва слышно дышал, и уложив его на свои колени, Психея лишь молча вытирала крупные капли ледяного пота и гладила его лицо, онемевшее, но как никогда спокойное. Он что-то едва слышно шептал, и она наклонилась к нему, чтобы выслушать:
- Я шел к тебе всегда...
Душистый аромат отвара, к которому так пристрастился бедняга, каждый раз содержал в себе все больше ноток умиротворенной смерти. Экстракт белладонны и дурмана растворялся в его венах капля за каплей, день ото дня доза увеличивалась, и оттого безмолвное согласие Психеи и Гео, сквозь вранье и злобу дня, сходилось в единую для них двоих истину. Девушка в белом склонила над ним голову, и редкие слезы скатывались по ее улыбающемуся лицу вниз, на его белесые, унизанные капиллярами, тонкие от долгого страдания веки. Истинное счастье опеки над дорогим ей ростком не могло унять того, что он уходил прямо на ее глазах, но Психея не смела тосковать. Гео видел последние блики среди затихающего озера червей, свет девушки в белом снисходил на него и росой орошал его бесчувственную душу. Тишина комнаты все реже нарушалась ударами дергающихся в судорогах конечностей, все меньше воплей, все меньше судорожного шепота и дуновения редкого дыхания. Девушка в белом тихо-тихо, чтобы не нарушать покоя белых бутонов, запела старую песню, ту самую, которую пела ей бабушка с самой колыбели:
Тихий шелест лепестков
Чертит жизненный узор.
Спи, малыш мой, ночь пройдет,
Волк под месяцем поет.
Спи, цветочек, солнце встанет,
Орлик реет над дурманом.
Лишь красавица не спит,
В белом платье ночь хранит.
В чей же дом она придёт,
Сон того и заберёт…
Психея склонилась над ним в последнем поцелуе.
Конец