Наконец, показался и наш дом. Внезапно густое, душное чувство ностальгии и причастности ко всему, что с ним связано, навалилось на меня. Голова поплыла. Вдруг ушла тревога от того, что нахожусь одна на пустынной улице недалеко от леса и от того, что там и сям видела огромных бродячих псов. Все перестало быть важным. Я словно оказалась с домом наедине. В большом мире дома.
Он давно стоял заброшенный.
Несколько шагов вперед через разошедшиеся в стороны от старости створки ворот, и я уже во дворе. Первая мысль: где же тут размещалось все то, что я помню? Деревенский двор, полный куриц, кладовка с большим сундуком, в котором до краев старых детских книг и журналов, калитка в огород? Совсем небольшое пространство заняли непроходимые растительные кущи. Крыльцо… сохранились его остатки, доски со знакомой до боли, уже облупившейся коричневой краской.
Я поднялась по ступеням в сени, если еще можно было назвать сенями этот маленький коридорчик с обвалившейся стеной. И открыла дверь в прихожую, но как будто открыла дверь в детство - до того знакомым скрипом она отозвалась. Однако, дверной проем наискосок перекрывал упавший шкаф. Он лежал так, что и не перешагнешь через него. И это точно был наш шкаф – старомодный, тяжелый, лакированный, раньше он стоял в спальне деда.
Но никакое препятствие уже не могло меня остановить. Теперь я просто должна была войти, должна была оказаться внутри и ощутить себя в той сказке, в тех далеких временах. Уверенность в том, что я теперь там, где нужно, неудержимо тянула меня вперед. Я протиснулась сквозь косую щель и плашмя взгромоздилась на шкаф, с которого благополучно съехала вниз и встала на ноги.
Картина внутренних покоев предстала ужасающая, но одновременно и до сердечной боли родная. Те же проемы между комнатами, та же круглая печь. Я помнила, как вокруг всего этого хлопотали ловкие руки бабушки. А сейчас перед глазами была тоскливая картина запустения. Стены осыпались, пол был усеян обломками, тряпками и прочим мусором.
Я шагнула из бывшей «столовой», в которой когда-то просыпалась каждое утро под громкие звуки радио, в «залу».
Радио начинало работу ровно в шесть утра. И если забыть прикрутить звук перед сном, то утром громкий торжественный аккорд гимна над головой был обеспечен.
«Зала» в воспоминаниях моего детства была заполнена многочисленными накидками с вышивкой «ришелье» и боем больших часов, что заводились ключом. Чем больше проходило времени с последнего завода, тем более хриплым и медленным становился бой. Пол усеивал такой же разнокалиберный мусор, что и в столовой. Я двинулась дальше, к дедушкиной спальне. Помню яркий ковер на стене. Один из цветков на его рисунке виделся мне чьим-то унылым лицом. Кровать с шишечками. Шкаф, который сейчас лежит поперек входной двери, раньше стоял именно тут. А сейчас на этом самом месте, в углу маленькой комнаты, виднелось лишь одинокое потрепанное кресло с небрежно наброшенной большой тканью.
– Эля! Я пошел в теплицу, – зазвучал в памяти властный голос деда. – Суводня надо полить. Потом я хотел бы обедать.
Вместо «сегодня» дед говорил «суводня». И называл каждую из нас «тохтэр» (нем. «дочь»), хотя не дочери мы ему были, а внучки, о чем каждый раз и напоминали.
Я мысленно перенеслась в то время и поймала эхо тех звуков, запахов. Теплый воздух, легкое чувство вины: как всегда, привели подружек и нарушаем дедушкин дневной отдых. Негромко кудахчут куры, скрипят качели, из стаек доносится овечье блеяние…
Невероятной силы томление овладело мной, я затаила дыхание, стараясь полностью оказаться в себе той. Снова почувствовать мир также, как в то волшебное время. Подул легкий ветер в голый проем окна, и край старой тряпки на кресле чуть отогнулся и опал обратно. Потом снова отогнулся, но не опал, а резко дернулся. Тряпка целиком полетела на пол. Не успела я подумать, что не такой уж сильный был ветер, как увидела то, что таилось под тряпкой до этого момента.
***
Пухленькое существо, слепленное из какой-то мягкой полупрозрачной субстанции, безвольно развалилось на старой обивке. Толстые короткие ножки его были забавно скрещены, на лице застыло выражение детского озорства, которое не слишком сочеталось с нездоровыми мешочками под глазами и общей одутловатостью. Оно как будто состояло из очень мягкого нагретого воска. Казалось, можно было зачерпнуть его пальцем, как заварной крем.