- Забыл тебе сказать: мне становится легче, когда удается отфутболить пришедшее от вас назад. Пока что получается отправить не очень большой объем, но я тренируюсь.
Он театрально набрал в грудь воздуха и заорал:
- Ты оставила в больнице умирающую тетку и удрала за тридевять земель к себе домой!! Получите.
Он выпростал вперед свои руки с перетяжками и уставился на меня, не мигая. Я почувствовала тяжелый вал тепла, идущий ко мне из его угла. Резко образовавшийся комок в горле перекрыл дыхание. Мерзкий карлик ударил по самой свежей, еще кровоточащей ране, которая в будущем должна была превратиться в очередную подвешенную навечно плюху вины. Потому что я оставила здесь больную тетку и уехала всего лишь две недели назад.
***
Узнали мы о теткиной тяжелой болезни внезапно. В нашем представлении мира Марианна никогда не была в списке тех, кто скоро умрет. На пенсии, но всегда активная, она любила путешествия, прогулки, в отличие от многих ровесников успешно пользовалась современными технологиями.
И еще: узнали мы о ее болезни так поздно, потому что не хотели о ней ничего знать. Не спрашивали, а косвенные намеки на плохое здоровье – игнорировали.
Наконец уверившись, что происходит что-то действительно очень серьезное, я примчалась в этот давно заброшенный мной городок только для того, чтобы найти тетку полностью прикованной к больничной кровати. А уже через несколько дней, совершенно не понимая что делать и не чувствуя в себе никаких ресурсов что-то решать, в адреналиновом ужасе уехала обратно. Хотя и не навсегда, а собираясь жить теперь на два города, но именно в тот момент – необходимо было ехать отсюда, бежать, укрыться, и снова ничего не знать. Хотя бы на время.
Несколько дней. Я смогла дать ей, в ее долгой борьбе, в ее нескончаемых мучительных месяцах, лишь несколько своих дней.
Рот Бэллариэля разъехался от уха до уха.
Я без раздумий подхватила с пола кусок деревяшки и метнула в него изо всех сил. Но малыш ловко поймал палку и отправил ее по той же траектории назад. Я почувствовала удар прямо в лоб. Потом настала темнота…
***
«Динь-бомм, динь-бомм, динь-бомм».
Меня разбудил музыкальный перезвон. Сначала механизм будто бы совершал длинный сипловатый вдох – «диннь», а потом обрушивался выдох «бомм». Отсчитав три раза, механизм заткнулся и в тишине осталось только легкое «шмяк…шмяк...»
Я приоткрыла веки. В дверном проеме виднелась столовая, где бабушка месила тесто на большой деревянной доске с бортиками. Разруха в доме исчезла, все было как тогда – шторки между комнатами, запах еды. Светло, чисто, уютно.
Бабушка, как следует помесив тесто, всегда начинала бросать его на доску, «отбивать». Мол, так булочки получатся пышнее.
Этот звук я и услышала, еще не открыв глаза.
Бабушка перестала шмякать тесто об стол и положила его в миску, «растронуться». Сформированные булочки настигала та же судьба – они выстраивались колоннами, чтобы «растронуться» в свою очередь.
Наконец, она села за стол и добыла из банки соленый огурец. Откусывая, бабушка всегда немного выпучивала глаза, чтобы показать, как же ей вкусно. «Есть хочу, аж внутри все трясется!».
Родившись в зажиточной крестьянской семье, но пережив за свою жизнь несколько голодных периодов благодаря репрессиям и войне, она относилась к еде с особенным уважением. Обильные остатки роскошных обедов и ужинов проходили через долгие ритуалы ожидания в красивых блюдцах, пока не заканчивали свою эпопею в ведрах для домашнего скота.
Я заметила еще какое-то движение и вытянула шею, по-прежнему лежа на полу. Меня никто не видел. В углу столовой, лицом к столу, сидела тетка. У меня защемило сердце. Молодая, со свежим задорным лицом, прямой осанкой. А не с ввалившимися щеками и вздыбленной седой прядью, не чугунным телом пригвожденной к постели. Не с тяжелым дыханием и негнущимися утолщенными коленями, какой я оставила ее в больнице и уехала.
А потом она умерла.
Но в эту самую минуту, красивая, тетка отсчитывала по одной денежные купюры. Она готовилась к отпуску и подбивала ресурсы. Я помнила этот момент из своего детства. «А потом еще аванс!»
- А потом еще аванс! – и в самом деле произнесла тетка. Губы ее расползлись в довольной улыбке. Полноватые губы под классически прямым немецким носом. И я почувствовала ту же радость за нее, что и тогда, когда это все происходило в реальности.
Пол, на котором я лежала, был идеально чист. Ведь сейчас было прошлое, а бабушка мыла его руками, без помощи швабры. По субботам – весь, а по средам – только в самых загрязненных местах. Тряпкой надо было водить строго вдоль половых досок, а не поперек. А затем расстилать вытряхнутые дорожки, связанные из разноцветных тряпиц, - обязательно на еще не высохший пол, «чтобы ровнее лежали». Знаю, потому что вся эта работа летом переходила ко мне.