Беллини остался без работы. Средств «еще хватит надолго, потому что, — объясняет он далекому другу, — обедаю в траттории только в пятницу и субботу и не трачу деньги каждый день, что вполне устраивает меня, и если бы еще не расходы на одежду и квартиру, то было бы совсем хорошо…» Но было бы еще лучше, если б у него имелись хоть какие-то планы, пусть даже при меньших деньгах. А без перспектив жизнь представлялась ему пустой и бессмысленной. «…Мне становится горестно, — признается он Флоримо, — от того, что у меня нет никакого дела и еще потому, что живу вдали от родных. Хотя славные Поллини и умеряют в какой-то мере мою печаль и жажду карьеры и убеждают меня, что нужно покорно ждать…»
Покорность эта, однако, сказывалась на его настроении и омрачала существование. «…Что я могу сказать о себе? Жизнь моя течет однообразно: утром, поднявшись, сажусь заниматься, в положенное время иду обедать. Затем отправляюсь в театр, а потом спать. Ничего нового не происходит — сплошная тоска, и все дни для меня одинаковы…»
Упражнения по утрам заключались в том, что он играл на рояле сочинения любимых композиторов или импровизировал, но делал это без увлечения, без всякого желания. «Заниматься музыкой, не сочиняя ее, мне скучно», — откровенно признавался он. Он чувствовал, что в его творческой жизни недостает чего-то, что держало бы его в напряжении и волнении. Ему не хватало стимула для работы, в которую он мог бы вложить всю душу, ум, впечатлительность — всего себя без остатка.
Постепенно, по мере того, как бесцельно тянулось время, его перестало интересовать все, даже театр — «единственное, что развлекало меня» — теперь «претит и немало», настолько, что он совсем перестает бывать там. И доводы, на которые ссылается, выглядят неубедительно. «Оперы старые, плохо исполняемые», — оправдывается он, но не называет, какие именно оперы, и в этом «старые» слышится явное сожаление.
Истинная же причина заключалась в том, что ему неприятно было ходить в театр рядовым зрителем, одним из многих, посещавших его как обыкновенный салон. Для миланцев Ла Скала был огромной гостиной с шестью ярусами лож вместо стен, а партер с немногочисленными креслами был залом, по которому публика разгуливала, как по площади.
Даже при поднятом занавесе зрители расхаживали по партеру, а в ложах разговаривали, играли в карты, ужинали, иногда даже слушали музыку, особенно если ее исполняли хорошие певцы. Главный интерес для них представляла отнюдь не опера, а светская жизнь, что велась в ложах, где блистали прекрасные дамы, которые, отвернувшись от сцены, протягивали руку для поцелуя знатным господам, являвшимся к ним в ложу с визитом во время спектакля.
Беллини раздражали эти светские рауты в театре. Он предпочитал избегать их. «Вместо этого больше времени провожу у Поллини, где мы поем и музицируем в своем кругу…» и где легче было развеять гнетущее настроение.
В таком мрачном состоянии он прожил почти весь январь. Единственное, что связывало его с дорогим миром прошлого, были письма. Он сам ходил в квартал Растрелли, где находилась главная почта, чтобы побыстрее получить новости из Неаполя и Катании.
Беллини охотно оплачивал почтовый сбор, но нередко упрекал друга, если тот вынуждал его платить целых 15 сольдо за письмо, в котором находил всего один листок, — Флоримо вообще не любил писать много, к тому же употреблял плотную бумагу — «все равно что мрамор вкладывал в конверт». Сам же Беллини использовал тончайшую бумагу и заполнял своим тонким красивым почерком несколько страниц, исписывая листки с обеих сторон тесными параллельными строчками. Когда же не оставалось свободного места, а ему нужно было добавить еще что-то, он писал поперек последней страницы, чаще красными чернилами, чтобы можно было легко прочесть.
И вдруг в его тоскливой жизни появляется новость — предложение, которое 13 января ему доставляет прямо на дом театральный «корреспондент» синьор Мерелли (по правде говоря, Беллини тут роняет слово «маклер», но потом зачеркивает его: речь, однако, идет о том самом Бартоломео Мерелли, что, получив в 1836 году антрепризу театра Ла Скала, сыграет в следующем десятилетии решающую роль в славной карьере Джузеппе Верди). Это было официальное предложение импресарио — нового, получившего имя короля Карло Феличе, генуэзского театра, который должен был открыться весной.
Как ни велико было желание взяться за работу, Беллини, однако, не потерял голову — он не отверг предложение, но и не принял его. Он поставил условие: контракт подпишет только тогда, когда убедится, что его устраивают певцы, которые ангажированы театром.