11(23).7.55
A.r.h.
A.l.f.
P.w.th.
D.c.f.w.r.th.
— и так далее, иногда по нескольку десятков обозначений за день. Некоторые группы букв повторялись по многу раз. Что таила в себе эта абракадабра, было непонятно. Тайнопись не давала Девлету покоя, она снилась ему по ночам, и сны эти были мучительны.
Еще одна мука, уже не умственная, но сердечная, обрушилась внезапно.
Через несколько дней после того, как загадка английского шпиона разрешилась, в шатер к Девлету — впервые — заглянула госпожа Иноземцова.
Он собирался ехать на Малахов, потому что накануне туда наведался Финк — якобы попрактиковаться в первичной обработке ран на перевязочном пункте. Чем он там занимался на самом деле, Аслан-Гирей надеялся выяснить на месте. Активность вражеских лазутчиков в этой ключевой точке обороны в последнее время многократно усилилась.
— Садык сказал, вы отправляетесь на Малахов курган? — спросила Агриппина Львовна.
Всякий раз, видя ее после разлуки, даже самой короткой, Девлет поражался несовершенству своей зрительной памяти. Наяву Иноземцова неизменно оказывалась еще красивей, чем ему помнилась, а уж он, казалось бы, изучил ее лицо до мельчайшей черточки.
— …Да, отправляюсь, — ответил он после заминки, понадобившейся, чтобы справиться с сердцебиением (это тоже случалось каждый раз). — Есть небольшое дело…
— Как у вас бесприютно. — Она осмотрелась. — Зачем вы отдали мне все ковры? Я велю половину принести сюда. Нет, в самом деле, какая-то монашеская келья. Это ваша сабля? А это что? То есть кто?
Он молчал, взволнованный ее близостью и тем, что она касается предметов, которые составляют часть его жизни. Отныне к каждому из них он будет относиться бережно.
— Фотографическая карточка. Я сделал ее год назад, по пути в Севастополь. Думал удивить мать. Она в своей глуши этакого чуда не видывала. Но из-за осады портрет доставили только теперь. Мои родные из Крыма давно уехали. Собираюсь послать им по почте.
— Боже мой, — прошептала Иноземцова. — А я и не узнала. Я вас таким не видела… Какой вы были красивый!
Он улыбнулся, до боли сжав за спиною кулак.
— Говорят, шрамы украшают мужчину. С этой точки зрения моя внешность от войны сильно выиграла.
Но она не поддержала шутки и, кажется, даже не расслышала.
— Мерзость, мерзость… — пробормотала Агриппина Львовна. — Убивают, калечат… А мать вас видела после… этого?
Спросила — и сама испугалась.
— Ой, простите! Я не должна была…
— Слава Аллаху, мать меня таким не видела. — Внезапно, будто о чем-то давно решенном, он сказал. — И не увидит. Ежели останусь жив, сделаю небольшую операцию и стану таким же, как прежде. В мирное время пугать честной народ моей нынешней рожей было бы негуманно.
Иноземцова внимательно посмотрела на его лицо. Девлет изо всех сил постарался сохранить улыбку, но давалось это нелегко.
— Разве что ради матери… Но, знаете, я привыкла к вам такому. И мне будет странно, если вы переменитесь. Вы ведь не дама, и ваши раны стоят дороже любых орденов.
Деликатничает, не хочет обижать, подумал Аслан-Гирей. С деланным равнодушием пожал плечами:
— Мне-то все равно, но жалко старушку. И потом ведь надо же когда-нибудь жениться.
Вот эти слова прозвучали хорошо — легко, весело. В эту минуту он окончательно пообещал себе, что непременно сделает рино… как ее… надо переспросить у барона Бланка.