— Умницы девочки! — говорила она. — Если так же споете завтра, успех обеспечен. Ну, на сегодня довольно.
— Агриппина Львовна, я так волнуюсь — ужас! — пискнула Спицына.
Божко прогудела:
— Агриппина Львовна, а нижнее «фа» у меня хорошо вышло?
Я воровато оглянулся. Капитан, бледнее смерти, капал из пузырька в чашку.
— Платон Платонович! — позвала вдруг Агриппина. Переполошившись, Иноземцов спрятал пузырек, еще наполовину полный, в карман. — Могу ли я перемолвиться с вами по одному важному предмету?
— Конечно. — Он был решителен и хмур. — Я и сам тоже желал бы с вами кое о чем поговорить…
Ничего, что он вылил только половину? — подумал я. Джанко объяснял, что для такой небольшой скво, как госпожа Ипсиланти, целого пузырька, пожалуй, многовато. Так втрескается (он зажмуривал глаза и страстно обнимал перед собой воздух), что может задушить своей любовью.
Коли так — дело сделано.
— Девочки, Гера, — сказала нам Агриппина, — подите в сад, нарвите груш и яблок.
Сейчас у Платона Платоновича всё свершится. А что же я? Неужто струшу, как в проклятый день Синопа?
Спускаясь по лестнице, я придержал Диану за локоть.
— Что? — спросила она, приязненно улыбаясь.
Эта улыбка придала мне смелости. Мы были уже так давно знакомы, Диана успела ко мне привыкнуть. Я знал, чувствовал, что стал ей своим. Бывало — в последнее время нередко, — что мы понимали друг друга без слов. А несколько дней назад она задумчиво сказала: «Чуднó. С тобой можно сидеть молча — и ничего, не скучно».
Я уже придумал, как признаюсь в любви. Верней, не как, а где. Я ведь не речист, даже Платон Платонович по сравнению со мной златоуст. А там можно будет вообще ничего не говорить. Она осмотрится — и сама всё поймет.
— Пойдешь со мной в одно место? Не сейчас. Завтра, после концерта.
— В какое место?
— На Лысую гору.
Она, конечно, удивилась.
— Зачем? Там же нет ничего. Кусты да камни.
— Увидишь… Я тебе такое покажу…
Диана больше не улыбалась, прочла что-то по моему лицу.
— Хорошо. Ты меня заинтриговал.
Но тут ее снизу позвала Крестинская, и я остался на лестнице один. От волнения было трудно дышать.
Сверху было видно через окно, что Диана с Крестинской остановились во дворе и о чем-то шепчутся.
Влюбленные мнительны. Я вспомнил насмешливую гримаску, с которой поглядела на меня Золотая Кудряшка, и заподозрил, что чертова кукла обо всем догадалась и хочет настроить Диану против меня.
Спустился на первый этаж, подкрался к окну, тихонько раскрыл раму пошире.
Нет, разговор был не обо мне.
— Значит, хорошо тебе живется у Агриппины?
— Как в сказке.
Я чуть высунулся. Крестинская разглядывала Диану со странным выражением.
— Никогда не понимала, что она в тебе нашла. Одно время жутко тебе завидовала, честное слово. Только знаешь, Короленко, я из пансиона тоже ухожу. — Крестинская заулыбалась, и я понял: она смотрит на Диану с торжеством и, пожалуй, превосходством. — Помнишь того молодого адъютанта, князя Ливена? Который был у нас на весеннем балу?
— Еще бы!
Крестинская скромно потупила взор.
— Он сделал мне предложение.
Диана всплеснула руками.
— Правда?!
— Его родители, конечно, были против. Кто он и кто я? Но у Жоржа очень твердый характер. — Крестинская перестала изображать скромность, ее глаза засверкали. — Только представь, Короленко! Уеду отсюда в Петербург! А закончится эта дурацкая война, мы поедем в Париж. Я взялась за французский как следует. Без этого мне теперь нельзя…
Я потерял интерес к разговору: девчачья болтовня и меня не касается. А наверху в это самое время Иноземцов делал госпоже Ипсиланти предложение. Может быть, всё уже закончилось. Но чем?
Стараясь не скрипеть ступенями, я поспешил вернуться наверх.
Из коридора, с того самого места, где Диана некогда «переводила» мне беседу Платона Платоновича с Агриппиной, было и видно, и слышно, что происходит в гостиной.
Кажется, я не опоздал. До объяснения еще не дошло. Очевидно, вначале капитану пришлось выслушать хозяйку.
— Вашу просьбу я, разумеется, исполню-с, — говорил он, когда я выглянул из-за угла. — Приведу всех своих офицеров — разумеется, молодых и холостых — в пансион на ваш осенний бал. Им это полезно-с, с барышнями полюбезничать.
— Очень признательна, для бедняжек два наших бала, весенний и осенний, такое большое событие! Ну что ж, решено. А о чем со мною желали побеседовать вы?