Самое худшее, что могло случиться - случилось. Подага погиб, а вместе с ним и люди в деревне. Стрибог здесь и это лишь усложняло все положение. Одному ему со взъяренным Стрибогом не справиться. Их бессмысленный бой разнесет всю четверку. Нужно аккуратно вывести друга отсюда, вернуть его домой и пусть его судьбу семеро решают.
Божко бы справился с этим получше. Его сила крови в миг бы усмирило Стрибога. Неправильно он решил, Святовит должен был отправиться в Таам вместо него, а он прийти сюда за Подагой. Может даже людей в деревне к жизни вернуть успели. Но поздно уже о чем-то жалеть, нужно что-то придумать. И Быстро.
— Слушай меня внимательно, — начал Святовит, — Коль жить хочешь, забудь о том, кого сегодня убил. Ибо отец его, Стрибог, стоит прямо за моей спиной и поверь: ему лучше под горячую руку не попадаться. Он всю землю твою в порошок сотрет, и глазом не поведет. Я постараюсь все сгладить. Тебе все ясно?
Тот от страха побелел. Заглянул куда-то за него, но никого не увидел.
— Кто вы? — снова спросил он. Голос его дрогнул. Не мог он верить всему, что сейчас происходит. Отчего в их мир явилось сразу столько Богов? Неужто конец святой всему живому, наконец, настал?
— Святовит я. Завоеватель небесный. И не хочу, чтобы земли, где кровь братьев моих лилась, в прах превратилась. Так и ты за этот мир вступился против Бога самого, так иди же до конца. Молчи обо всем, что произошло. И перестань так ошарашенно смотреть. Стрибог не глуп, заподозрит что-то.
— Так что ж я, по вашему, Богов каждый день встречаю, чтобы глядеть на вас как на соседей своих? — возмутился он, только тут же понял, что грубость сказал да язык прикусил. Никак нельзя так с Богами обращаться.
Но Святовиту всегда смелые нравились, особенно, когда и ума в них было не мало.
— Как тебя зовут, храбрец?
— Ругевит.*
Жаль его.
— Нет у тебя больше соседей, Ругевит. Никого нет.
Святовит помог ему подняться и стал выбираться из ямы, поддерживая его за спину. Он велел, оставить слезы и скорбь на потом, когда его жизнь будет в безопасности. Знал Бог войны какого это выжить, когда товарищи погибли, знал как сложно терпеть, когда хочется рвать и метать.
— Не гоже на войне чувствам, когда угодно предаваться. Копи свою ярость. Сохраняй холодный рассудок. Ты чудом выжил, не подводи свою удачу глупыми поступками.
Не это Ругевит хотел сейчас слышать, но вынужден был. Голос Святовита не уговаривал, а приказывал, не утешал, а приводил в чувства. Он постарался взять себя в руки, волей заглушал мечущиеся мысли в голове, но сломался, когда выбравшись из ямы увидел все, во что превратилась его деревня. Увидел разрушенные дома и сараи, деревья и огороды.
Тела и кровь.
— Матушка... — произнес он осипшим голосом, глядя на женщину, лежащую придавленной широким стволом дерева. На веки застывшие зеленые стекляшки глаз были направлены вверх, к небесному светилу. К Нару. Все слова Святовита в тот же миг перестали иметь всякий смысл. Он вырвался из его рук, и, хромая, не чувствуя боли подошел к женщине. Сел перед ней на колени, ещё не плакал. А к чему слезы? Она жива! Посмотрите, у неё ведь всё такое же родное, доброе лицо, такие же глаза. Она сейчас поднимется, ругаться станет, что так безрежно с Богом в драку полез, — Ма... — повторил он, улыбаясь. Взял её руками за лицо, хотел, чтобы она на него взглянула, но резко одернулся. Испугался. Холодная. Очень холодная. Почему? Замерзла? — Мама, — сказал он снова, только теперь он голоса своего не узнавал. Дрожащие пальцы снова взяли мать за лицо, но она не реагировала, — Мама... Матушка... Мама!