Чаша уже сотню лет стояла на остатках широкого ствола срубленного древа. Пусть оно уже не могло похвалиться величием своих крон, но мертвым не считалось: жизнь по прежнему текла в жилах ствола, вбиралась могучими корнями из земли и питало зачарованную чашу, дабы та никогда не лгала, когда показывала судицам былое, настоящее и грядущее. Вода в ней всегда была зеркально чистая, недвижная, незамутненно-прозрачная. Она сверкалась и серебрилась, отражая в себе дрожащие листья цветущей березы над собой. Березы, что выросла, придя на смену той, которую безжалостно срубили. Прохладный весенний ветер слегка гладил покров воды, нарушал её покой и злил ту, которая уже несколько седмиц пыталась увидеть в ней желанную картину.
Девица с волосами цвета темных туч, в черном платье, украшенной рунами, аккуратно вышитыми красной нитью, вновь стояла над чашей согнувшись, вглядывалась в её глубину, почти не дышала: не хотела тревожить гладь и пугать возможные видения. Но перед глазами ничего не менялось. Даже тень любимого братца показываться в отражении не желала. От отчаяния хотелось взвыть и зарыдать, опрокинуть треклятую чашу и разбить её о камни, чтобы она больше никогда не посмела тоскующим душам обманчивую надежду в сердце вдыхать. Но девушка держалась дабы не падать в грязь лицом перед теми, кто этого только и ждет.
За ней внимательно наблюдали судицы, что искусству ворожбы её учить пытались. Переживали они за неё, только сами не могли понять от чего: от того, что у неё ничего не получается или все же оттого, что однажды получится? Докажет всему народу и девицам, что ворожить они и сами могут, необязательно Долю и Недолю о помощи просить, да дары им подносить.
Несколько раз они думали, что не стоило им на её просьбу соглашаться, да вот самим-то интересно стало, возможно ли это, чтобы кто-то чужой на их воду глядел и что-то выглядывал?
Но раз за разом, она терпела неудачи, плакала, но не бросала задуманное, пыталась, старалась. Смеялись судицы в начале над девушкой, подтрунивали, а потом и переживать искренне стали, видя её упорство. Предлагали самим наворожить, но не давала им упрямая девица. Что ей будет с того, что они увидят и расскажут ей? Её и без того подруги пустыми обещаниями утешают не хуже. Девушке самой хотелось на братушку разочек поглядеть, увидеть, что он живой, узнать, что он домой вернется, а другого ей было и не надо.
То ли воображение её так разыгралось, то ли действительно стало получаться, но вода в чаше перед её глазами будто бы взбурлилась, вспенилась и легким дымком покрылась. Сквозь все это беспокойствие прорезались лучи, ослепили на мгновение девушку...
А может, напротив, глаза ей ведущие впервые открыли?
Огонь она увидела из земли бьющий. Живой, яркий и к небу стремящийся.
— Видишь? — спросила вдруг над ухом Доля, тоже с любопытством на воду через плечо заглядывая. Не ожидала девушка услышать чужой голос, полностью в картину погруженная, вздрогнула и всю ворожбу перед глазами отогнала.
— Да чой она там увидеть может? — возмутилась её сестрица по ремеслу, напрочь стерев все то, чего девушка смогла в воде нарисовать, — Давеча начала смотреть, молвит водице, чтоб Божко вернулся целым, дура! Студенная лишь то, что есть показывает, а не желания исполняет!
— Не дура я, Недоля! Я увидеть его хочу, только и всего! — оправдалась она, злобно хлопнув ладонями края чаши, отчего вода в ней подпрыгнула и обрызгала платье девушке, ещё больше её разозлив.
— Не увидеть, — поправила девушку вторая судица, погладив по плечу, — Не увидеть ты его хочешь, а того, чтобы он целым вернулся и поскорее.
— Вот-вот! Оттого и не получается у тебя ничего, — нагнетала Недоля, — Как воде понять, что тебе показывать, если ты сама себя не понимаешь?
— Я увидела! Я видела – вы меня отвлекли и все опять покатилось к едреной матери!
— Что за выражения, Карна? — послышался строгий глас Богини. От испуга сердца девушек ушли в пятки. Судицы повернулись к ней лицом, опустили головы, а Карна так и осталась стоять над водой склонившись. От прежней её сосредоточенности не осталось и следа, теперь она пыталась лишь успокоиться, чтобы не наговорить лишнего своей явившейся сестре, — Если уж взялась за дело, то не жалуйся. Думаешь, если ворожить было так легко, то славил бы народ Долю и Недолю за их пророчества?
— Не думаю, сестрица.
— Любовь, Богиня наша светлейшая, мы рады видеть тебя в нашем скромном доме, — поприветствовала Любаву Доля.