— Что мне в сонмище делать надо? — проворчал Волх. Боян восхищенно вздохнул, засиял от радости и немедля стал объяснять, что ему нужно, пока тот не передумал. Волх слушал его не перебивая, давя страх и злость внутри себя, несколько раз успев пожалеть, что согласился, но выстоял. Выстоял и вновь спросил. — Любаве, говоришь, доложить? И что она сделать сможет, если узнает? Как семерым противостоять собирается? Напомнит о том, что нам, так-то, в любви и понимании жить надобно? Встанет в поле и истерить начнет? Плевали они на Родовы законы. Трижды плевали. И не мне тебе об этом говорить.
— Любовь мудрая Богиня, Волх. Что-нибудь придумает.
— На одном лишь доверии словам влюбленного дурака я жизнью рисковать не собираюсь.
— Так, а что ты тогда предлагаешь?
— Не знаю. И пока не пойму в чем дело, знать не буду, — ответил он, нервно сжимая кулаки. Не хотел он ввязыться в эту историю, знал как дорого ему это обойдется, но раз уже решился, то пойдет до конца и игру будет вести свою собственную, чтобы неприменно жизнь себе спасти, — Схожу я в сонмище, убедил. Но только ради Божко. Жизнью я ему обязан.
— Мы все тут ради него стараемся. Но все равно, благодарю и никогда твою помощь не забуду.
— Уж постарайся, не забудь.
На том и порешили.
Боян чувством выполненного долга, отправился в путь до гор, до дома, до матушки с батюшкой, чтобы убедиться, что с ними все хорошо.
Быстро проходили дни в пути, а вместе с ними и тревога в сердце стихла. По дороге новые песни родились и четыре дня в одиночестве, как час пролетели. Он мечтал скорее увидеть свою мать, съесть любимых блинов, медком сверху намазанных, да маслом.
Успокоился Боян, уверенный, что поднимется сейчас домой по родным, крутым тропам, зайдет в теплую, старую избушку и чудесный запах маминого отрубного хлеба почует. Обнимет он матушку и покой обретет. Никогда не захочет уходить, но все равно, когда-нибудь, уйдет.
А отец наверное, как и всегда, у ручья пропадает, рыбу ловит. Посмотрит отец на него с презрением, назовет никчемным, бесполезным... Но это ничего, Боян все равно его обнимет. Главное, что отец жив будет и здоров. Осталось только свернуть направо, пройти ещё версту вверх и он увидит свой дом.
И он увидел. Увидел и быстрее зашагал. Дверь в избу всегда открытой была, оттого он быстро внутрь зашел, только ни запаха, ни голоса, ни какой-либо жизни в доме не почувствовал. Только шипение. Пугающе громкое, мерзкое, змеиное шипение. Тогда-то сердце Бояна от страха остановилось будто. Остановилось, а затем забилось так быстро, что загнаная кровь в голову ударила и виски болью пронзила. В глазах потемнело, дыхание потерялось. Он не замечал, как к звуку шел, еле ногами ковыляя. Когда он в спальню завернул, откуда исходило змеиное шипение, он наконец увидел своих родителей, тела которых десятки буро-зеленых змей кольцами обхватили и шевельнуться им не давали. Все в комнате было перевернуто вверх дном, были заметны следы борьбы, на окровавленном полу лежали пару мертвых змей зарубленных пополам топором. Но их было слишком много, силы были не равны, и родителей схватили.
Теперь они безвольно стояли на ногах, завернутые множеством змей, и, кажется заснули.
Боян очень надеялся, что заснули.
— Ты... приш-шел... — прошипели змеи, — Мы... Долго тебя ш-шдали...
— Твари! Отпустите их! — воскликнул Боян и бросился было освобождать своих родителей, но сделал только шаг, как змеи крепче родителей его обхватили. От давления они проснулись, глаза открыли и истошно от боли закричали. Боян парализованный страхом, камнем встал на месте, не понимая... Ничего не понимая.
— С-с-стой на мес-сте...
— Не то рас-сдавим...
— Ш-шис-с-ни лиш-шим...
Боян не шевелился. Вещий оказался сон. Как такое могло случится?!
— Ни ш-шагу блиш-ше...
— Ни ш-шагу нас-сад...
— Что вам нужно?!
— Ш-штобы ты... Не меш-шал...
— Кому?! Отпустите их сейчас же!
— Сыночек, ты вернулся, — еле слышно прохрипела матушка, — Я так рада тебя видеть.