Подсел воробушек и зачем-то слушать её стал.
Ой-да милый на краю
Заберет печаль мою,
Грусть снежинкам он отдаст
И развеет по ветрам.
Ой да, ой, ой да, ой.
Вот уже четвертое разбитое яблоко она положила себе в корзину, отряхнув от него муравьев, что запах добычи почувствовали и тут же принялись по кусочкам в дом уносить. Хватит с них, подумалось Любаве, и так бедное дерево в покое не оставляют уже какое лето подряд. И снова за дело принялась, не забыв на какой строке своей песни остановилась.
Ой да милый на краю,
Свои слезы да во льду
Мне придется подержать,
Чтоб вернулся ты опять.
Ой да, ой, ой да, ой.
Ой да милый на краю,
Свою долю да беду
Никому не расскажу –
Спрячу их густом лесу.
Ой да, ой, ой да, ой.
Подняв последнее яблоко Любовь выпрямилась, огляделась, чтобы убедиться, что со всем управилась, и тут же легче ей на душе стало. Она взглянула на собранную корзину яблок и подняла глаза к кронам яблони, чтобы оценить сколько на ней ещё плодов осталось. Тут-то и заметила на ветке её воробушка сидящего и от чего-то больно пристально на Любаву смотрящего.
— Привет, дружок, — улыбнулась ему Любовь, — Ты что тут делаешь? Где братья твои, сёстра? Воробьи, как известно, одни не водятся.
Воробушек ей в ответ глупо голову повернул. Действительно, как он об этом не подумал? Одинокий воробей без сородичей запросто может вызвать подозрения. Его могли расскрыть! От волнения и неуверенности в своем облике колдовство Волха перестало иметь силу. И он, сам того не желая, превратился обратно в себя прямо там, на ветке. Ветвь не выдержала, треснула под его весом и выпал Волх с дерева, совсем как яблоки Любавины, придерживая зеленую шапочку на своей голове. Ахнула Любовь, не ожидав такого чуда, еле увернуться от его тела успела, чтобы не придавил он её собой. И ударился он об мураву глухим стуком, и скорчился от боли, и визга своего не сдержал:
— Ой-ай! Нога моя! Мой нос!
Не могла Любовь понять, кто перед ней столь неожиданно явился, пока тот говорить не стал. И только теперь её удивление, вдруг сменилось жалостью и стыдом, что не попыталась его поймать и падение облегчить.
— Волх, это ты?
— А кто же ещё! — возмутился он так, держать одной рукой за нос, другой за левую ногу.
— Я сейчас! — вспохватилась Любовь, не знаю куда корзину деть, что поскорее другу помочь. — Погоди минутку! — она огляделась но не найдя ничего подходящего оставила яблоки прямо на траве и помогла Волху подняться.
— Вылечи меня для начала!
— Не кричи. Здесь нельзя. Нужно в дом. Потерпи, дружок, скоро все пройдет.
Она завела друга в дом, в самую дальнюю комнату, уложила на кровати, а затем вернулась, чтобы закрыть дверь. Любовь трижды осмотрелась, чтобы убедиться что никто за ними не следил, закрыла двери и только теперь вернулась к нему и, перед распроссами занялась его ранами. Он сломал себе пару костей и получил царапины от веток. Любовь быстро со всем управилась, налила Волху чая, угостила сладостями и фруктами и, в ожидании его рассказа, заглянула ему в янтарные глаза.
— Я у Прабога был только что.
— Зачем ты к нему ходил?
— Как зачем? Надо же мне было пробраться в сонмище, так я кафтан какой его присмотреть хотел, чтобы им в тот день обернуться и прямо на Прабоге в сонмище и попасть. Так речь-то не об этом! Прилетел я к его дому, вижу, а там Прове, Святовит и Зибог.
— Святовит? Они вернулись? Как Божко? — как только в голову проникла мысль, что любимый может быть сейчас рядом, Любовь потеряла всякое спокойствие и позволила себе проявить волнение.
— Не знаю я! — проворчал Волх недовольный тем, что его перебили. — Только Святовит. Они обсуждали Параскеву. Подага погиб, возможно, Посвист тоже. За ним Божко и Моргена отправились. Стрибог убить Пятницу хотел, но Прабог не дал: Параскеву в темницу бросил, обещал, что она ответит за все по справедливости. Они решили, что за Любомором глаз не спустят, потому как он всеми ими водит, чтобы не дать ему к Божко притронуться, как только он вернется.