— Не сон, Любава. Иди ко мне, милая. — он расскрыл свои руки перед нею и она, не медля ни одного мгновения, обняла его, со всей, что есть, силы. Разрыдалась, выпустив из души все свои беды. Пока его не было рядом вокруг все было так перепутано, будто цвета поменялись местами, слова потеряли смысл, все чувства стали едины: надежда и страх, вера и отчаяние. И лишь только сейчас, вновь прижавшись к его горячей груди, услышав стук его сильного сердца, все наконец-то встало на свои места. Он не хотел останавливать её слезы, чувствуя, как нужно ей было выплеснуть то, что накопилось. Божко опустил голову к её лбу, чувственно поцеловал, долго прижимаясь к ней губами, вновь укутавшись носом в её волосы, которые неизменно радовали его ароматом мяты и розы. Он даже и не помнил тот момент, когда этот запах стал его самым любимым, самым родным. — Я вернулся, — произнес он то ли себя убеждая, то ли Любовь. Сердце просило его сказать ей, что отныне все будет хорошо, что больше он никогда не позволит ей плакать, но слова не молвились, оттого что сам Божко в них слабо верил. — Я рядом, милая.
Как же она страдала здесь без него, неужели можно вот так все взять и бросить? Он не хотел умирать, ему хотелось жить так, как он чувствовал жизнь прямо сейчас, когда Любава его обнимала.
Она чуть отстранилась от него, посмотрела в его родные, голубые, уставшие глаза и поцелуем к губам прильнула. Божко ответил порывисто, словно после долгой жажды к родниковой воде губами приложился и охладил разгоряченное измученное тело.
Любовь оторвалась от него, чтобы вновь в глаза любимые посмотреть, наглядеться.
— Когда тебя нет - весна не настает, вьюга не прекращается, солнце больше не греет, будто сил им не хватает холода прогнать без твоего светлого лика. Ох, что мы здесь только не пережили... — он прикоснулся пальцем к её губам и Любовь смолкла. Поняла, что он все знает, вспомнила, что теперь он рядом, и все плохое наконец закончится. Взяла его ладонь у своего лица и каждый огрубевший сражениями палец поцеловала.
— Я знаю. Скоро все закончится, Любава.
— Они говорили, что убьют тебя, как только ты вернешься.
— Живой ведь ещё.
— Живой, слава Роду. Живехенький ко мне вернулся. — она не сдержала своей радости и вновь поцеловала. Горя в вечной тоске по нему, Любовь и забыла, как это блаженно находится рядом с ним. Его мягкий, добрый голос, что сердце будто пледом укрывает и баюкает, бездонные голубые глаза, в которых можно разглядеть целый мир и найти там свой дом - все в нем было родное, теплое, покой дарящее встревоженной душе.
Она пригласила его в дом нагрела воды, чтобы смыть с него кровь и грязь. И не могла не заметить каким подавленным он был. Словно не рад был её видеть, словно не увидеться с ней пришел после долгой разлуки, а навсегда распрощаться.
Божко стоял перед окном, вглядываясь в зелень небольшого сада Любавы, обогретого вечным солнцем в чистом бирюзовом небе. Смотря на них, он спрашивал себя сколько человеческих горестей и побед произошли под их вечным покровительством, сколько бед пережили небесные люди и сколько им предстоит пройти ещё. Чем закончится эта холодная война? Чего хотел добиться Род, оставляя свои земли под присмотром семерых?
— Ты ещё не был дома? — вдруг прервал его мысли тихий голос Любавы. Он обернулся к ней, улыбнулся. Она стояла с кувшином воды в руках и чашей, чтобы помочь ему умыться.
— Ещё не был. Оставь это, подойди.
Она поставила все на стол, подошла. Божко притянул её к себе за талию и прижал к себе.
— Жива и Прабог переживали о тебе. Твой отец собрал братьев, чтобы придумать, как жизнь тебе спасти. Может покажешься им, успокоишь?
— Меня не нужно спасать.
— Что тебя гложит, Боженька? Что-то произошло пока ты был за пределами небес? Может кто-то ещё погиб? — запереживала она. Его глаза, смотревшие куда-то вдаль, в беспросветную пустоту будущего, вдруг на мгновение, услышав вопрос девушки вернулись в настоящее и опустились взором к Любаве.
— Ещё?
— Ты не знал? Подага мертв. Его убили в Четверке. А душа его озлобилась и уничтожает жизнь в мире. Вихрем убивает целые деревни каждый день.
— Боги уже что-то предприняли?
— Семерым не до Четверки было, они обсудили только как тебя спасти, а что делать с Параскевой так и не решили.