— Зайдем домой, — предложила Леля, отвлекая детей от темы, сама того не понимая, спасла любимого от неприятного рассказа. — Папе надо кровь с себя смыть. Да и голодный он у вас. Не слышите, что ли, как живот у него урчит? А уши-то у вас побольше моих слышать умеют.
После трех лет жизни в чужих землях, средь борьбы, грязи и крови, войти в свой дом было чем-то, казалось, несбыточным. Он вновь видит эти стены, чувствует родной сладковатый запах своего дома, его вновь называют папой, любимым, обнимают и смотрят с восхищением. Его семья любила его не за Рарога, хоть сам Семаргл всегда в этом сомневался. Леля быстро приготовила мужу баню, раскалила камни, насыпала чуть семян разных целебных трав, чтобы силы к нему вернулись быстрее, и всякая зараза чужеземная быстро от него отцепилась, сбрызнула водой, подняв густой непроглядный пар.
— Моя хорошая, — послышалось у входа. Леля обернулась к нему, тепло улыбнулась. Улыбка сквозь пар и жар, показалась Семарглу немного пьяной. Он стоял перед ней уже обнаженный, сделал шаг к ней. Она бросилась к нему, обняла, прижалась губами к губам, теперь свободнее, не пряча свои чувства, кои она только ему показать могла. Он чуть отстранился от неё, но не губами - телом только мгновение, чтобы сорвать с неё тонкое льняное платье и ощутить долгожданное блаженство от родной, нежной теплоты любимого тела. — Покажи мне, как ты по мне скучала... — произнес он, нехотя отстранившись от губ. Он начал порывисто целовать её щеки, тяжело вздыхая, обжигая, дошел до ушей, прикусил мочку, поцеловал, приласкал языком, — Ну же... — прошептал он. — Мне это нужно... — Леля улыбнулась, задрожала от волнения, от счастья. Опустилась перед любимым на колени и освободила в себе всю нежность и безудержную страсть, которые она в себе только для него хранила. Удовольствие от теплого, влажного языка, и боль от случайных страстных прикусываний — все смешалось вместе. Вот как сладко и больно она по нему скучала. Леля знала, как снимать с него усталость. Он недолго держался, выпустил напряжение, и разум немного прояснился.
Ему это было нужно. Нужно было почувствовать себя нужным, восполнить огромную душевную брешь, которую прежде Рарог восполнял. Нужно было понять, как можно отныне жить дальше.
— Моя Богиня, — выдохнул он, когда она снова глазами с ним приравнялась. Он легко её поцеловал, прижал к себе, погладил по длинным светлым волосам. — Как же мне тебя не хватало на чужеземье. Без тебя жизнь все равно, что без цветов и запахов, без радостей.
— Я тоже тебя люблю, душа моя, — ответила она, поглаживая его спину. Она почувствовала, как напряжено было его тело. — Заходи, пока не остыло, — произнесла она, отстранившись, взяла его за руку и повела глубже в баню. — Сниму с тебя тяжесть долгого пути, тело разомну, может, ещё кое-чем порадую, — улыбнулась она ему, солнцем озарив его темные дни.
Они долго нежились в одиночестве, наслаждались друг другом, восполняли долгие годы тоски.
Дети нарочно не мешали им — играли друг с другом, терпеливо ждали. Только прежде родителей в их дом отчего-то Прове пришел и отца увидеть пожелал. А как узнал, что он в бане, так и стал его ждать, тоже не желая им мешать. Дети гостя за столом на кухне усадили и пытались разговорами его развлечь. Страх, обращенный кафтаном на его плечах, хотел возмутиться, подогнать его к действию, но заговорить перед детьми не мог. Пришлось ждать. Недолго, к счастью.
Они были счастливы. Леля уже продумала, что приготовит для него сегодня, хотела на кухню скорее пройти, чтобы делами скорее заняться и не держать Семаргла голодным. Но все мысли вдребезги разбились, когда она в доме Прове увидела. Не любила она его, знала, какие думы посещают его, чувствовала, что не за добром он к ней в дом пришел.
— Я рад тебя видеть, Семаргл, — произнес Прове, когда Семаргл появился на пороге дома и явно не хотел здороваться с ним первым. Ему только-только удалось забыть обо всем произошедшем, перестать чувствовать холод в душе без огня Рарога, и вот снова ему пришлось вспомнить об этом, чтобы понять, зачем к нему Прове мог прийти. Семаргл знал, что он так же, как и Любомор метит на Родово место, и давно уже могилу для Божко роет. За одно только это Прове лишился в глазах воина всего своего величия, несмотря на свое место среди семерых. И причина была даже не в том, что они товарищу его навредить хотели. Семаргл считал, что не должны люди идти путем хитрости и интриг. Не мужское это дело, не достойное.