Старая песня, Лесевский пел ее со своими русскими товарищами еще в 1905 году. Красногвардеец, который поет ее, совсем молоденький паренек, он и не помнит той революции. Лесевский закрыл глаза, услышав, что кто-то направляется к нему.
— Как настроение?
Рыдзак делает вид, что не замечает плохого состояния товарища. Этот наивный прием поддержать в друге бодрость трогает Лесевского.
— Настроение? Вот любуюсь рекой и думаю, сколько же народу по ней проплыло. Зачем и куда плыли? Впрочем, не в этом дело.
— А сколько эта Лена может дать электричества, — вздохнул Рыдзак и тут же переменил тему: — Жаль, что Стоянович не получил нашей телеграммы в Витиме и прошел дальше.
— Не получил, или ему не вручили. Эти телеграфисты в Витиме что-то не очень симпатичны.
— А если Стоянович и в Маче не остановится?
— Значит, поплывет дальше и сам отобьет Якутск. Он человек южный, горячий. Ждать нас не станет.
— Сам? У него только сотня бойцов. И распоряжение Центросибири — соединиться с нами. — Рыдзак всерьез воспринял замечание Лесевского. — А как ты относишься к слухам, что в Якутске высадилось несколько сотен японцев с пулеметами и артиллерией?
— Лучше спроси об этом Чарнацкого. Он знает все про Лену.
— Ты прав. Я тоже не очень верю в этих японцев. Зато вот беспокоит меня, что до сих пор не получили никаких сведений из Якутска, от тамошнего подполья. И с Иркутском все время связь прерывается.
Рыдзаку необходимо быть в курсе происходящих событий, чувствовать, что не он один плывет со своим отрядом по Лене. Поэтому он напряженно ждет сообщений из Иркутска, инструкций. Он есть и хочет быть частичкой огромной, дисциплинированной, упорно идущей к цели силы.
— Товарищ Чарнацкий, это реально… что японцы, после открытия навигации на Лене, добрались до Якутска? Сами знаете, в Витиме об этом много говорили, столько слухов.
Лесевский ответа не стал слушать. После разговора с Чарнацким он был уверен, что японцы высадиться не могли. А слухов по Сибири много ходило разных, и о падении власти большевиков тоже.
начал новую частушку красногвардеец. Сколько в ней сарказма, настоящего, русского. Лесевский слышал ее в дни своей молодости, в те дни, когда рабочие Лодзи, Петербурга, Варшавы и Москвы самоотверженно противостояли казакам и солдатам, шедшим на них с винтовками наперевес. «Героическая Польша…» — писал тогда Ленин.
Рыдзак куда-то заторопился. Чарнацкий остался на палубе, держась за поручни и глядя вдаль, он чувствовал себя как в родной стихии. Лесевский подумал, что таким, как он, все трудности нипочем, и вспомнился визит к доктору Калиновскому.
— Далеко еще до Мачи?
— Верст триста будет.
— Ну, здесь это не расстояние!
— От истоков Лены до Витима почти тысяча шестьсот верст. Это верховье Лены, за Витимом — среднее ее течение, до Усть-Алдана. Жаль, Юзеф, не увидишь ты, как впадает Алдан в Лену, это выше Якутска. Олекма тоже очень красивая река.
«Да, не увижу, — подумал Лесевский, — и не только Алдан не увижу…» — И, вспомнив иркутскую больницу, поежился. Пока есть воля, ясное сознание, надо гнать эти мысли. Он сам выбрал свою судьбу.
Чарнацкий заметил Томашевского, тот беседовал с подростком-поляком из отряда Даниша. Паренек должен был с бойцами Даниша плыть на «Сперанском», а он перебрался к ним на «Соболь».
Наблюдая за красногвардейцами, с интересом разглядывающими берега Лены, Ян отметил, что все они спокойные, убежденные в правоте и необходимости своего дела, и его самого перестали мучить вопросы: кто они? Карательная экспедиция или группа авантюристов, вынужденная подчиниться дисциплине? Гонимые злой судьбой по свету люди? Нет, теперь они нечто большее…
Комиссия Центросибири сразу по прибытии в Витим установила телеграфную связь с Якутском, которая то и дело прерывалась. Поэтому Слепцов предложил Якутску, чтобы в Олекминск, который находился в подчинении якутского Совета, пришла «Тайга» и там провести переговоры. После колебаний, что было заметно по тексту телеграмм, Якутск дал согласие. Но выдвинул условие, чтобы на пароходе не было ни одного вооруженного человека.
Комиссар Шафран вместе с милиционерами встречал «Тайгу» на пристани.
— У кого есть оружие?
— У меня — винтовка. Похоже, от страха ты даже поздороваться позабыл…
Капитан Богатов стоял на мостике, держась за поручни, и смотрел на Шафрана сверху. Они давно знали друг друга, да и немудрено — тут, на Лене, все были знакомы. Шафран сделал вид, что не слышал слов Богатова.