— Нет.
— Что книги, что картины — маленькая дверца в душу творца. Они сами о себе рассказывают. — Града убрал обратно в карман сверток, подошел к кустам и вытащил какой-то предмет. — Например, эта книга: «Синие горы» от Эдмунда Кастанелли. Казалось бы, шатиньонец, потомок марбеллов, верующий в Отца-Создателя, в своих трудах холодно отзовется о чуждых ему народах, как это делают многие его собратья по перу. Но что мы видим в его новой книге? В половине объема упоминается фольклор арделлов и лисэнов, а сам он пишет радужно о множестве своих приключений в землях верадов и гэльланов, о друзьях, говорящих на другом языке. Что бы ты мог рассказать об авторе? Каким он представляется?
— Возможно он… Неплохой человек, далёкий от предрассудков… Не знаю.
— Верно, огонёк. Человек с большим сердцем и очень набожный. Если хочешь увидеть душу человека и чем окрашено сердце его — прочти книгу, написанную им, иль посмотри картину. Когда я читал его страницы, которые он писал несколько лет, все шло замечательно, пока я не дошел до его последних глав… Белое сменилось темным, а добрые истории о приключениях автора в разных землях — на вопросы о природе зла и месте человека в безграничном пространстве. Это… Как бы неправильно. Так не надо делать.
«Сколько я здесь уже сижу? — думал Дэйн. — Он воздействует на мой разум… Сопротивляйся! Вставай! — Он попытался, но его ноги будто бы окаменели. — Сопротивляйся!»
— Да, сердце упрашивало его выговориться, но мне, как читателю было неприятно, все же надо заканчивать тексты, не погружаясь в печаль, коль уж начал с улыбок, — продолжал говорить Града, глядя на костер. — Это как замазать цветастый, летний пейзаж черными красками — неприятно. Когда я с ним виделся, он ничего у меня не купил — ни книг, ни картин. А ты? — спросил Града, отбросив книгу в кусты. — Хочешь приобрести что-нибудь? Могу и бесплатно подарить. Я же тебе говорил: я писатель и художник. У меня большая коллекция.
— Нет, не надо.
— Есть книга и о тебе. Она не закончена. Есть картина твоя… В ней не достаёт красок. Я могу всё исправить, огонёк. Убрать тусклый свет с твоих бледных очей и привнести туда жизни, о кой давно желал. Вернуть зелень лесов, где ты игрался ребенком, а быть может, привнести в глаза лилового вереска? Или, может, окрасить их во что-то новое — в цвет полуденного океана, например, как у милой Айлы? Чего ты хочешь?
«Сопротивляйся! Попробуй подняться!» — Умиротворённое состояние Дэйна потихоньку начало испаряться. Смятение нарастало; кровь снова хорошо циркулировала — уже мог сжать и разжать кулак.
— Ничего.
— Эдмунд сказал мне то же самое. Не проявил никакого интереса, ну, я попрощался с ним. И навестил только после прочтения книги. Хотел поспрашивать о последних главах и узнать, действительно ли это гложет его, но, к сожалению, он умер в тот же день…
Кто это? Почему он с ним говорит, будто бы они старые друзья?
Дэйн резко встал и отошёл назад.
— Спокойнее, огонёк, нет, это не сон и не видение. Да, я здесь, разговариваю с тобой. Это реальность.
— Ты воздействовал на моё сознание?!
— Я чуть-чуть успокоил тебя, могу ещё раз сделать подобное, но не буду. Так как время идёт, а нас дела зовут.
Аед Града надел сандалии, и зашагал по водной глади к середине реки, будто бы ее покрывал толстый слой льда. Дэйн не мог поверить в увиденное, он так и застыл, держась за рукоять меча. Летописец окликнул его:
— Если у нас состоится еще одна встреча, огонек, то я могу и в образе Энит появиться… Тогда, быть может, тебя не надо будет успокаивать для беседы? И помоги уж моему мальчику, не хочет он плавать в Изумрудном Море, — сказав это, Града помахал ему. У Дэйна мурашки пошли по спине.
Когда летописец дошел до другого берега, то исчез в объятиях темноты. Видно было только, как ветер беспокоит ветки черемухи у обрывистого места. Алый огонь тоже потух, оставив Дэйна одного.
«Какое-то безумие, — проговаривал Дэйн, идя к лагерю, — Может, это сон? Кошмар, где меня преследует какой-то дух. Это всего лишь привидение. Просто привидение».
Тут он услышал галдёж в лагере — кто-то с кем-то серьёзно спорил и, видимо, без участия сира Амора не обошлось.
— Ты не уважаешь Предка, а значит, не уважаешь и тех, кто ему поклоняется. И ладно, если бы на меня всё шло… Я стерпел бы. Но, нет же, надо обидеть и остальных своих товарищей!
— Я не оскорблял никого, — с улыбкой сказал Амор.