Не скажу ему об этом, но мое тело тоже реагирует. Мы никогда не были настолько близко друг к другу, наши тела никогда не соприкасались вот так. И мне ненавистно признавать, но его тело ощущается чертовски хорошо, твердое в тех самых местах, которые заставляют меня чувствовать себя не в своей тарелке. Я ненавижу его всем сердцем, и поэтому всегда избегала признавать, что он чертовски привлекательный парень. Что его тело выглядит как воплощенный грех. Или что иногда, когда я довожу себя до оргазма поздно ночью, я думаю о нем.
Я не думаю о том, как он меня раздражает, я думаю о его теле и о том, как он, вероятно, знает, как его использовать. О том, как он мог бы дразнить меня, обхватывать меня своими сильными руками, шептать что-то низким голосом прямо мне в ухо. Я представляю его, пока мои руки скользят вниз по моим шортам, воображая, как наша злость может выражаться в более приятных способах, чем те, что мы обычно выбираем.
— Если ты не прекратишь двигаться, ты об этом пожалеешь, — вдруг шепчет Тео мне на ухо, возвращая меня в реальность. Его дыхание касается моей шеи, вызывая по телу дрожь. Я ненавижу, что он вызывает такие ощущения, ненавижу, что его голос способен пробудить во мне желание.
— Я не знаю, о чем ты говоришь, — отвечаю я притворно невинно, делая вид, что это случайность, но я знаю, что он понимает — это игра, в которую мы играем всегда.
Но на этот раз он меняет правила.
Его рука резко хватает мои кисти, не давая мне ни секунды на осмысление, ни мгновения на реакцию. В следующее мгновение мои руки оказываются поднятыми над головой, крепко зафиксированными одной его рукой. Я пытаюсь вырваться, но он только сильнее сжимает их, удерживая так, что я не могу даже пошевелиться.
Он поднимает свою ногу, захватывая мою левую ногу между своими, тем самым блокируя мое тело. Я ахаю, пытаясь вывернуться, мои мысли носятся в хаотичном беспорядке, совершенно не понимая, как это вообще произошло. Только что я была свободна, согреваясь рядом с ним, а теперь полностью обездвижена, полностью в его власти.
Это шокирует. Это незнакомо. Мне это не нравится. Мы так не играем. Мы никогда не выходили за рамки словесных баталий. Именно в них я всегда чувствовала себя уверенно, именно там я знала, как победить.
А это? Это новая игра, с новыми правилами, которых я не знаю. И больше всего меня бесит, что моему телу это, возможно, даже нравится.
Глава 7
Тео
— Знаешь, как долго я думал о том, как круто мой член будет смотреться в твоем горле, заставляя тебя заткнуться? Как охрененно ты бы смотрелась, лежа голой на спине, с этими огромными сиськами, выставленными для меня? — спрашиваю я, прижимая ее руки над ее головой своей рукой, а ногой блокируя ее движения, оставляя ее полностью открытой для меня, ее тело готово для всего, что я захочу. — Боже, и тебе бы это понравилось. Я знаю, что понравилось бы, потому что тебя никто в жизни по-настоящему не трахал, и поэтому ты все время такая высокомерная сучка. Никто никогда не удовлетворял тебя, не утолял этот голод в твоем развратном ротике, но меня так задолбал твой тон, так что, думаю, пора это исправить. Ты согласна? — шиплю я сквозь зубы, прижимая свое лицо к ее щеке, наслаждаясь тем, как она чувствуется подо мной, рядом со мной, вокруг меня.
Она была в моей голове с самого чертова рождения, ее тело создано для моего, с тех пор как мы ступили на эту гребаную планету. Но она ненавидит меня. Ненавидит все, что связано со мной. Она не понимает, что делает со мной, не понимает, что захватывает каждую мою мысль. Она думает, что я тоже ее ненавижу, что это взаимно, и это самое большое заблуждение, которое она могла себе нафантазировать.
Я хотел подождать, хотел дать ей время вынуть этот долбаный кол из своей задницы и перестать быть такой мерзкой. Но она упрямо отказывается видеть то, что прямо перед ней. Я знаю, она думает обо мне. Я знаю, что тоже заполняю ее мысли, просто в другом ключе. Она не признает, что вся эта ненависть — это просто химия, готовая взорваться, стоит нам рискнуть.
Хватит ждать. Теперь я беру все в свои руки, и меня абсолютно не волнует, что она об этом думает.
Она тяжело дышит, ее грудь поднимается с каждым вздохом, полностью захватывая мое внимание. Желание раздеть ее, схватить ее футболку и стянуть вниз, чтобы увидеть ее сиськи, полностью поглощает меня, но я заставляю себя притормозить, сделать все шаг за шагом. Потому что, как бы я ни знал, что она этого хочет, что ей это нужно, я не хочу ее напугать, не хочу, чтобы в итоге она сбежала от меня куда подальше. Наши отношения всегда были полны ненависти, и мне кажется, она даже не осознает, насколько тонка грань между ненавистью и желанием. Она так уверена, что все это просто ненависть, чистое отвращение друг к другу, но теперь я знаю, что ей нужно время, чтобы все осмыслить. Чтобы понять, что между нами есть нечто большее. Что это всегда было.
Она была моей с того самого момента, как огрызнулась на меня на игровой площадке в шесть лет. Просто она еще об этом не знает. Но я собираюсь сделать так, чтобы все стало абсолютно четко и понятно.
— Что? Тебе больше нечего сказать? — спрашиваю я, нарочито снисходительным тоном, который я знаю, как сильно ее злит. Я знаю все, что она ненавидит, все способы заставить ее щеки залиться румянцем, заставить ее поджать губы, вывести ее из себя. Я знаю, как лучше всего ее разозлить, а теперь мне нужно только выяснить, как лучше заставить ее умолять, просить и кончать.
— Отпусти меня, — выдыхает она, голосом, лишенным всякой уверенности, как будто эти слова ничего не значат. Я улыбаюсь. Это безумная, чертовски безумная улыбка. Я знаю, что это сумасшествие, что это совершенно не похоже на нас, но я ничего не могу с собой поделать. Я пытался ждать, пытался дать ей возможность самой все понять, осознать, что между нами происходит, но она упрямо не сдвигается с места, слишком упрямая для собственного блага.
— Я бы отпустил, если бы ты действительно этого хотела, — шепчу я в ответ, и в моем голосе звучит эта чертова улыбка. Я опускаю свободную руку на ее живот, кончики пальцев касаются ткани ее футболки, скользят вдоль ее талии, впервые ощущая ее обнаженную кожу.
— Хочу, — говорит она, голосом, полным злости, холодным, до черта ледяным. Но в этом голосе есть что-то едва заметное, что-то, что почти выдает ее. Нечто неуверенное, будто она сама не знает чего хочет, остановиться или умолять о большем.