Вот странность. Спроси любого – поведает без утайки любопытную, пережитую и казалось, давно утерянную в закоулках памяти историю ранней любви. Изгой и на страшном суде укрыл бы Валеску, запахнул, спрятал, боясь в этот последний миг выронить ее. Помимо воли это чувство стало для него всем. Нет, он встречал тысячи других, но каждый раз искал в них Валеску, и обманывался. Тем самым загонял себя в угол, обрекал на одиночество, на долгие минуты бесплодных иллюзий, тоски и разочарований. И не искал виноватых.
От одиноких мечтательных прогулок и до сегодняшнего, видимо, последнего дня, когда прежний мир умирал вместе с осенью, Изгой грелся у костра единственной и неразделенной любви, к которой приговорил себя добровольно и навсегда. Память о Валеске защищала его, хранила, наполняла душу огнем. И на самом деле вроде бы становилось теплее, словно Валеска дула на ладони, прижимая их к груди. Подчас казалось, что она здесь. Спустилась прозрачным облаком, на короткое время обретала плоть, и они, держась за руки, не произнося ни слова, стояли на окраине пригородного леса и смотрели вдаль. Смотрели туда, где Суравская дорога сходится с главной, и в направлении Лысых Гор сплошной, похожей на бикфордов шнур вереницей шумят, тянутся повозки на тракторной тяге, пыхтят разукрашенные иероглифами грузовики.
Очередной город, его родной город, взят, и оккупанты везут добро. Никто не ждал, что подобная жестокость еще возможна. Возможна, когда на востоке голод. И у России нет, окончательно нет будущего, возможности все обернуть вспять, убрать временщиков и выстоять. Страна, а вместе с ней и народ, тысячелетняя история, приняли судьбу мирового изгоя. Восток и Запад, на периферии которых Россия жила столько лет, проглотили ее. Пока идет первоначальная зачистка. Скоро порядки окрепнут. Неделя или меньше, оккупанты прощупают окружающий город лес, и неминуемо набредут на обжитую сторожку, бесшумно возьмут в клещи, выведут Изгоя и старика-Апостола, этого молчаливого и всегда грустного, случайно обретенного друга. Выведут их, голых и спокойных. Тогда всё и кончится. Изгой думал о неизбежности этого момента, и ждал его. Просыпался от случайного треска ветки в тишине ночи, подолгу смотрел в маленькое окошко, и мысленно приближал врагов, ждал их, просил развязки. Не было больше сил прятаться и ждать конца. Он ненавидел судьбу за то, что позволила спастись в лесу. Вот и теперь он будто специально выбрался сюда. Просил, чтобы с дороги заметили, чтобы сняли с плеча винтовку и прервали бег уставшей души.
Он смотрел на повозки, слышал крики, верещание на чужом языке, и сильнее сжимал кулак. Ему казалось, что он крепко сдавливает ладонь Валески, не желая отпускать. И тем сильнее убеждался, что видит ее, чувствует аромат духов, и они вместе поворачиваются и уходят в чащу. Лес вновь дышал холодом, стонал и ругался. Старый, многовековой лес, хранящий в древесных кольцах, в глухих тайниках память минувших времен, запах костров, помнящий рождение города-крепости, теперь источал дух пожара, гибели, тлена. Скоро, очень скоро и он падет под визг бензопил. Изгой жалел его, каждое деревце, и, не принимаемый, отвергаемый, все же страдал вместе с ним. Сердце подбиралось к горлу. Он посмотрел на пустую ладонь. Нет. Один, один в огромном и чужом мире. Никого рядом.
Тень Изгоя растаяла среди деревьев.
***
Он дышал нервно и часто, сердце билось сильнее при каждом шаге, боль отдавалась в висках. Изгой снова брел, переступая через павшие стволы и корявые сучья. Мгла стремительно опускалась на лес, наполняла его сумеречными тенями, призраками, стонами ночных птиц, и нужно было спешить, возвращаться в сторожку, иначе он мог проблуждать до утра, не найдя тропы к домику. Изгой знал, что сейчас избушка пуста, и будто слышал, как уныло скрипит форточка, пищат мыши, как отдается гул в печи, будто стонет умирающий домовой. Нет, возвращаться туда не хотелось. Немой старик, Изгой почему-то называл его Апостолом, как всегда, ушел к дороге, и вряд ли еще вернулся. Враг грабил истошно, жадно, с диким азартом переправлял из оккупированного города цистерны, тюки, плотно набитые мешки с одеждой и пищей. В этой спешке поклажа порой летела с повозок, падала в придорожные кюветы, но машины шли без остановок. Почти каждый день Апостол приносил что-то, помогавшее согреться, наполнить желудок, продлить жизнь еще на сутки. И сейчас старик, должно быть, дожидается ночи, чтобы незаметной тенью, как ворон, обследовать дорогу. Почему-то казалось, что сегодня он не вернется…