Изгой все больше чувствовал себя последним живым, плотским, дышащим среди угасающего мироздания. Кто-то огромный, немой и суровый все время наблюдал за ним, различал его среди деревьев, оценивая каждый шаг, каждую мысль, особенно радуясь неверным и черным, сумрачным метаниям то остывающего, то горящего разума. Этот кто-то ждал, что же будет делать лесной странник в своем одиночестве, как будет умирать посреди холодного, пугающего безмолвия. Там, куда он теперь приближался, Изгоя ждало что-то опасное, гибельное, и он знал об этом. Не было силы, способной повернуть его, остановить, спасти. Сосны устремили стволы к небу, словно копья тысяч древних солдат, и он углублялся, полз насекомым среди молчаливого и грозного войска. Казалось, в эту минуту и небо готовилось к схватке светлых и темных сил; небо, огромное и жуткое, исполосанное рубцами, как шрамами, отгорало последней зарей. Далекие черные тучи надвигались с севера, готовили заряды холода и снега для ночной битвы. Нельзя убежать, нельзя скрыться, можно только молча смотреть, как над головой в этой схватке сгорают планеты и звезды.
Изгой вышел к обрыву. Раньше он всегда избегал его, ощущая холод, смрад, гниение. Тот лес, который любил и жалел его, в далекие времена надежд и мечтаний никогда не подпускал к этому месту. Теперь же овраг манил глубиной и покоем пропасти. Изгой приближался, заглядывал в черноту с отчаяньем и страхом, и казалось, что это пасть леса. На дне лежит и плавно барахтается скользкий язык, затягивает зыбучим песком, донося запах осенней листвы, разложения. Изгой, как завороженный, делал все новый и новый шаг. И вот уже иголки, древесная труха и небольшие камни осыпаются с кручи, бесшумно летят вниз, в бесконечную, казалось, уходящую в самый центр земли пропасть.
Решение принято, нужно ни о чем не думать. Просто идти, подняв глаза к небу. Так легче. Это лучший финал для Изгоя: прийти незваным и уйти неоплаканным. Завтра наступит зима, и она накроет его там, внизу, белым одеялом, и овраг станет могилой – лучшей из возможных могил, самой глубокой и открытой, с отличным видом на вечность, на бесчисленные созвездия, планеты и астероиды.
Еще шаг. Слезы жгли глаза, застывали на щеках, туманили, слепили, рождали странные образы. И он внезапно разрезал пространство и время, видел, как плотные, огненно-красные протуберанцы, извиваясь, падают свыше, сияют над оврагом. Похожие на языки огня, они фонтанировали, поминутно меняя очертания, извивались, обращались спиралями, завязывались в узлы, кружились, опускались к земле, и затем вновь, будто искры, устремлялись к пульсирующему небу. Из этого свечения рождалась она. Вечернее платье, в котором Валеска выходила на сцену, горело звездами, луна становилась короной. Искры кружили, танцевали вокруг нее, но не жгли, не трогали нежной кожи. Он видел ее. Она тянула руки в атласных перчатках, и губы шептали: сделай шаг, пройди по воздуху, ты сможешь. Между мной и тобой нет пропасти. Просто поверь в это, иди без оглядки. Иди и не смотри под ноги, и мы будем вместе! Только не смотри вниз. Просто иди, просто верь!
Изгой дрожал, заслоняя лицо от света, но тянул ладонь, чувствуя тепло, улыбался и делал то, что она говорила. Он шел. Смело и твердо. И казалось, что он и правда ступает по лазурной лестнице, ведущей к мечте, к счастью, к избавлению от одиночества и смерти. Небо стало плотным, густым, обычным ночным небом, когда он падал в ложбину, кувыркался, стонал, бился о камни. Бесполезно расправлял руки, словно крылья. Трезвел от наваждения, цеплялся изрезанными ладонями за холодные и скользкие, похожие на змей корни, отчаянно барахтался, сучил ногами над темнотой пропасти. Что-то разбудило его. И это что-то заставляло биться за жизнь, напрягать мышцы, подтягиваться, на ощупь искать верные уступы. Он поминутно срывался, слизывал песок с губ, чувствовал его крупинки в горле, жмурился от разъедавшего глаза пота, и от этого только с большим остервенением выталкивал себя из оврага. И казалось, что она, побудившая его к роковому шагу, продолжала быть здесь, и теперь помогала, молилась и плакала. Ее песня неслась над пропастью, голос креп, наливался красками, тонами, образами. Да, она – но совсем другая, без вечернего платья, косметики, эстрадного шика, простая, теплая, бесконечно нежная и маленькая, готовая уместиться и на ладони, и в сердце, поднимала его.