Изгой выбрался, еле дыша и плача, упал без сил, ощущая лбом холодную землю. Он не увидел, как что-то огромное и яркое стремительно пронеслось мимо, к сизым тучам, к готовому разразиться снегом небу, и застыло там звездой. Это что-то улетело, оставив его, спасенного и изможденного, одного у края его пропасти.
***
Изодранный, грязный, с запутанными в волосах хвойными иголками, Изгой уходил от оврага, и ему чудилось, будто неподалеку бьют в колокол, размеренно, чуть слышно, словно зовут к панихиде. Может быть, в Лысых Горах, в разграбленной и опустевшей пригородной деревне какой-то сумасшедший забрался на церковную колокольню, и бил слабо, из последних сил, призывая небесные войска, архангелов и херувимов, спустится на землю и дать бой, ибо кроме них это уже никто не мог сделать. Но нет, деревня окутана мраком, в стылых домах не горят огни, и колокол с маленькой церквушки давно снят, и его скоро перельют на патроны. И все же звон блуждал среди деревьев. Ветер часто налетал порывами, словно за спиной, надрываясь, кашлял и умирал холодный овраг. Изгой уходил от него, вслушиваясь в дрожание неведомого колокола, который звал к новому, возможно, окончательному испытанию. Он шел, в испачканной и расстегнутой куртке, сжав в кулак ворот рубахи, а вместе с ним маленький нательный крест. Изгой смотрел под ноги, боясь появления призрака. Ему казалось, что битва еще не окончена, и черты милой Валески вновь подхватят демоны. Будут издеваться над ним с помощью образа самого дорогого, самого чудного и желанного человека. Вот она снова покажется среди деревьев, на этот раз придет валькирией, окруженной сонмищем болотных духов. Но теперь он не обманется, не пойдет за ней, твердо зная, что это не она. Это у темной стороны его памяти оставался последний шанс, и он чувствовал, как напрягаясь, пульсируя, воображение рождает новый нездоровый мираж. У его обид, угрызений, терзаний, иллюзий и претензий, у всей этой холодной громады была последняя возможность еще раз напустить марево, чтобы заставить его здесь и сейчас поставить точку. Утонуть в отчаянии, или разорваться в крике, разлететься на молекулы, атомы, не оставив и намека о себе. Мрак снова придет, снова облаченный в ее образ. Манящий и недоступный, как далекие заснеженные склоны. Как огонь небесных светил. Как этот колокол, что продолжал бить, но не подпускал к себе, не давал разгадать его тайну, природу и смысл.
В березняке Изгой замер. Стволы белели в сумерках, и казалось, что это свечи догорают в безлюдном храме. Колокольный звон стих, словно тот, кого он звал, добрался до места и переступил порог. Испытания закончатся здесь. Нет, они уже закончились. Ничего не будет. Всё, теперь точно всё. Изгой бесшумно рыдал, просил прощения, сам не зная у кого и за что, вернее, уже не находя сил разобраться, понять, в чем, как и когда он оказался неправ, где оступился и почему всю жизнь только маялся и страдал. Почему всё время он прожигал эмоции и чувства только внутри, в себе, почему закрылся в юности, и никто с тех пор не видел пожара. Никто не знал о пламени, пожиравшем его, никто не видел, как внутри, объятые огнем, падают балки и перекрытия, как рушатся своды и превращаются в уголь душа и сердце.
Он упал на колени.
Среди берез можно только молиться. Изгой не умел этого, поэтому лишь шептал. Ночь захватила лес, только белые стволы оставались неподвластными тьме, и горели, подобно светильникам. Казалось, они дышали, пели тихую и грустную песню, и там, под промерзшей землей, березы корнями, как ладонями, крепко брались друг за друга. Становились единым целым. Изгой чувствовал, как от них пахнет свечным воском. Вот-вот с неба спустятся ангелы, и начнется служба в одиноком и теплом храме, куда заглянул всего один прихожанин. Изгой шептал, шептал, стоя на коленях. Ветер стих, будто его выгнали за дверь. Изгой плакал, понимая, что идет служба. Ощущая, как первые снежинки ложатся на лицо, ресницы. Как легкий, пушистый снег покрывает листву, укутывает саваном бугорки муравейников, ложится белыми ладонями ему на вздрагивающие плечи. И вдруг мысли, еще мгновение такие взрывные, жгучие, остановились, словно упали и разбились на тысячи осколков. Теперь их некому и незачем собирать. Так пусть мысли, сомнения лежат здесь, разбросанные вокруг него. Изгой навсегда прощался с химерой. Оставлял страхи и боль. Он не переставал шептать. Снег окутал его…
…Изгой не сразу понял, что служба окончена. Не сразу встал и пошел. Ни одна часть души больше не возмущалась, все образы, тени прошлого разбегались, прятались, замирали по оврагам, болотам и буеракам. Он сумел пережить всё, что должен был, и готовился к развязке. Нет, он не стал другим. Он просто разбил грязное стекло и увидел, что мир выглядит иначе, и воздух, когда любишь, не бывает сперт.