…И вновь мысль о ней. Ведь где-то она… где-то же осталась. Валеска.
Жива или нет, спаслась от извергов, или погибла? Погибла… Изгой остановил шаг, повел бровью, но тут же продолжил идти. Не погибла. Нужно молиться о ней. Зная, как это важно теперь. Что в обезумевшем мире, где насилуют, жгут и грабят, нет ничего важнее, как молиться друг за друга. Это важно было и раньше, и не понимая глубины этой правды, мир дошел до черты, когда инстинкт и холодная воля, а иначе зверь, победили в человеке. Война началась с той секунды, когда любовь стала изгоем. Понимать что-либо уже поздно. Теперь любовь ушла. Ушла насовсем. Но куда? Может быть, вся она, как есть, во вселенской форме на прощанье укрылась в таинственном лесном храме, среди пахнущих ладаном и воском берез? Чтобы помолиться на дорогу за всех, кто ее оставил, и тоже уйти? Именно так. Она говорила Изгою: я здесь, просто молись. Со мной. За Валеску. Знай, не так просто всё сложилось, что вы встретились, но не сошлись. Не так просто ты не оставляешь мысли о ней даже в такую минуту. Но только перестань воображать глупости, как вы будете вместе. За всё это время ты ни разу не обратился ко мне, ты взывал к судьбе, а мы соперницы. Теперь ты знаешь, до чего она довела тебя. Судьба знала, что вы никогда не будете вместе, она тебе намекала, а иногда говорила прямо, но ты же не хотел слушать. Здесь, среди берез и тишины, ты понял всё. Нет больше миража, нет боли, нет разочарования. Ничего этого нет. Молись. Я – Любовь. Слышишь, молись! Я говорю тебе: представляй, как в отдалении друг от друга стучат ваши сердца. Валеска жива, верь в это, ее сердце бьется. Представляй, что твоя молитва – это птица, и она летит к ней. Летит сейчас, преодолевая огромные пространства, огибая все преграды, вспышки молний, раскаты грома, гнев демонов войны. Она доходит до Валески. Вы сейчас таинственно зависите друг от друга. И всегда были, но именно ты, не слушая меня, шел вспять. Теперь искреннее, постоянно и горячо молись, вспоминай ее. Не желай ее, желай ей. Я – любовь, это мой закон. Не желай ее, желай ей!
Изгой вышел к маленькому, скрытому в ельнике домику, посмотрел на побелевшую от снега крышу и улыбнулся. В груди почему-то кольнуло. Еле заметный огонек в окне показался родным, сказочным, манящим. Словно там, в избушке, его ждали все, кто был дорог. Люди разных лет, друзья и близкие, давно забытые, потерянные, с кем в далекие времена делился мыслями, от кого ждал утешения и доброго слова – все были там. Казалось, что в уютном домике уже давно накрыт стол, и хотя до нового года еще далеко, по особому случаю, связанному с концом мира, наряжена елка. Друзья шумят, обмениваются подарками, дурачатся, говоря о том, что на самом деле нет ничего лучше, как вот так, в этом дивном лесном ковчеге, погулять от души, а затем пропасть вместе. Не хватает лишь затерявшегося где-то Изгоя, и они его ждут. Изгой уверен, что среди радостных лиц, коробок с подарками и наполненных доверху бокалов где-то рядом с разноцветными елочными игрушками горят зеленые глаза. Сидя там, у пушистой елочки, не отрываясь, Валеска смотрит только на дверь. Она ждет, когда же он войдет, отряхнет снег и обрадуется балагану. И тут же забудет обо всем, различив блеск ее улыбающихся губ, завидев черный бархат волос, и конечно глаза, эти удивительные глаза, глубокие, способные растопить снега и призвать весну.
Он взялся за ручку, и замер на мгновение. Да, что-то оборвалось. Что-то оставлено им навсегда. Теперь он входит, оставляя за порогом Изгоя, бросает его, становясь другим. Переполненная сомнениями, мучимая жаждой и тоской судьба Изгоя уходила в морозную ночь, продолжая слоняться там, по краю пропасти, выть, впустую насилуя душу. Для Изгоя дверь захлопнется, для него не будет места у огонька. Нет больше Изгоя. Любовь, уходя из мира, исповедовала и крестила его, забирая прежнее имя. Теперь он мог выбрать другое, но предпочел остаться собой.
***
Он не услышал смеха, не застал старых друзей, сердце не вспыхнуло от огня знакомых глаз. Полумрак окутал единственную комнатку, и лишь горела, словно лампадка, керосиновая лампа. В печи потрескивали дрова. Апостол натопил от души, будто в последний раз, сам же сидел босой в белоснежно чистой рубахе, и чистил ружье. Водил шомполом, словном смычком, и казалось, что он играет на древнем ритуальном инструменте, зовет далекую стихию, энергию предков влиться в стволы, в затвор, в ударные механизмы, превратив ружье в магический посох, в совершеннейшее из орудий. На столе смешались жизнь, вера и война: хлеб и иконы, консервы и одеколон, дробь и сахар, оружейное масло и свечи. Здесь же Апостол причудливо расставил гильзы, словно фигуры для городков: в форме пулеметного гнезда, ракеты, часовых и пушки. Скрип двери не отвлек его, он даже не оглянулся на вошедшего. Лишь повел бровью, улыбнулся, и похожие на гусиные лапки морщинки появились в уголках глаз. Благодать исходили от него, словно старик, а не печь, дышал теплом. Казалось, что Апостол тайным взором проследил путь лесного странника, его кризис, попытки оборвать жизнь, был рядом в минуты духовного переворота, покаяния и крещения. Видимо, он знал, что будет дальше. Потому тихо радовался, продолжая неспешно двигать шомполом. Эта гармония, молчание и полумрак не сочетались с оружием, с блеском ствола, с войной. Как не сочетались с ней любовь и святость. Как не сочеталось с войной что-либо вообще.