Сейчас он с ней, он рядом. Здесь ей тепло. Ему тоже. Он на секунду представил себя Изгоем, лежащим в снегу на дне оврага, и содрогнулся. Потом долго прогонял сон, стараясь сберечь каждую минуту. Боялся, что если уснет, она исчезнет. Он тер глаза, бил себя по щекам, но голова бессильно опускалась к подушке, к ее разбросанным, пахнущим лавандой и весной волосам. Реальность меняла очертания, и комната таяла перед глазами.
Он видел, как Валеска шла с ним за руку. Распушив хвост, белка перепрыгивала с ветки на ветку. Им обоим было шестнадцать. Они гуляли по весеннему лесу – доброму, приветливому и молчаливому, как старик-Апостол.
***
Осень в этих краях была черной. А может, Валеске просто так казалось. Холодным вечером она стояла у окна в отеле. Ее номер был на последнем этаже. Дождь нудно стучал, ветер гнал листву, и чудилось, будто вдалеке кто-то утомленно читает псалтырь. Дождинки скатывались по стеклу, и мир окончательно уходил в сумрак, меркли и угасали его последние лучи. Валеска смотрела на огромное и бесстрастное небо, опускала глаза и видела, как в искусственном озере отражаются деревья.
Валеска улетела из родного города за два дня до вторжения, ее спасли европейские гастроли. Теперь она думала, можно ли считать давящее одиночество, холод и нестерпимую боль спасением.
Сегодня был ее последний концерт. Последний, потому что она отказалась быть собой. Не стала петь на английском и французском. Впервые ей было все равно, как отреагирует публика, как примет зал. Лица сливались перед глазами, и Валеска пела. Неведомая сила влекла ее за собой, заряжала, и она источала краски в бездушный мир. Всё такая же маленькая, утонченная, аристократичная, Валеска шокировала зрителей. Она срывала оковы, небо и солнце пели ее голосом, каждый звук превращался в мириады вольных птиц. Зал бледнел, пораженный и испуганный этой полнотой и решительностью, его страшила мелодичность и власть незнакомых слов. Многим хотелось закрыться, отвести глаза, но Валеска держала зал в ладонях. Впервые западный зритель подстраивался под нее. Годом раньше этот подход приняли бы, вернее, постарались понять, но теперь… «А никакого теперь!» – как будто отвечала Валеска. Звуки баяна, скрипки, гитары стали волнами, они подхватили ее. Ребята из коллектива, ее творческая семья, с которыми она не раз объехала мир, впервые играли с закрытыми глазами, словно стояли плечом к плечу на острове, который с каждым мгновением уходит под воду. Она пела, зная, что навеки прощается с карьерой, со своим именем, оставляя сценический образ, нежную куколку-Валеску, прошлому. Она не хотела будущего, которое ей швыряли под ноги, за которым заставляли ползти на коленях.
Потом была тишина. Зрители молча разбредались, унося с собой цветы. Затем какой-то разговор, холодный и убедительный, но она не слушала. Лишь разобрала несколько фраз. Что она перешла грань. Что ей, в отличие от многих, был дарован шанс. Что она не понимает, что вообще происходит в мире, кто она и откуда. Что не в ее положении устраивать подобное, что дело пахнет политикой, а в бизнесе это никому не нужно. Что спасение для нее заключалось в самом простом: в благоразумии. Она свободно владела языками, и ей позволили бы остаться, работать здесь, только с одним условием: забыть прошлое. Молча стыдиться его. Никто бы ей ни о чем не напоминал, если бы она сама не забывала, что уроженка общепризнанной страны зла. Что гордиться ей нечем. Она – часть европейской культуры, и это главное, что у нее есть. Что теперь необходимо…
Она заперлась в отеле. Слышала, как стучат, требуя открыть немедленно. Как уходят, заверяя, что отныне она никто и за ней придут с полицией. Когда голоса стихли, она тонкими пальчиками схватилась за подоконник, старалась заплакать, но слез не нашлось, будто жестокий мир иссушил ее. Дома остались самые близкие, родные. Дома осталась мама. Судя по всему… судя по этим новостям, чудовищным фотографиям… Судя по… Она закрыла лицо ладонями.
Ей предложили остаться в чудовищном мире, отобрав и растоптав всё, что было важно и дорого. Истреблению и зверству они нашли «рациональное объяснение». Тупыми ножницами ей подрезали крылья, требуя, чтобы она оставалась жить и училась порхать в новых условиях.
Сильная и смелая, она держалась. Душа томилась в плену, но почему-то верилось, что кто-то придет. Придет вот-вот, и заберет отсюда. Запертая на ключ дверь распахнется сама. Кто-то знакомый, но забытый, ворвется в комнату с потоком света и протянет руку. Она протянет свою. Они уйдут вместе. Почему-то была уверенность, что это лес, очень дремучий и надежный. Она видела, как березы выступают из тьмы, вдыхала запах воска, хвои и лаванды. Она не различала лица того, кто пришел за ней, но это был родной и желанный человек. Через минуту она увидит его. Обрадуется, узнав.