Наутро он в очередной раз убедился, что люди – существа безответственные. И владельцы гостиниц не исключение.
Когда Никлас открыл глаза, солнце за окном уже светило вовсю. Петухи давно исполнили свою утреннюю песню и теперь важно бродили по двору, ковыряя землю в поисках червяков. Как выяснилось, хозяйка ушла на рынок, начисто забыв о постояльце.
Мысленно выругавшись, Никлас отказался от предложенного завтрака, хотя девушка-служанка и убеждала его поесть, напирая на то, что стоимость кормёжки входит в цену, уплаченную им накануне. Никлас ничего не стал объяснять, только велел оседлать лошадь, как можно быстрее.
Чтобы вернуться на дорогу, ведущую к Миравийскому тракту, нужно было пройти через центр города, где теперь царила ярмарочная суета. Проталкиваясь между рядами, Никлас пожалел, что не заночевал в лесу – на то, чтобы выбраться из города ему явно предстояло потратить столько же времени, сколько потребовалось бы на дорогу до Литвана. Рассердившись (не то на забывчивую хозяйку, не то на самого себя), Никлас спешился и повёл коня под уздцы. Выходило ничуть не быстрее, зато теперь он не чувствовал себя глупцом, вынужденным медленно трястись над человеческим морем, разглядывая затылки и тульи шляп.
Не успев добраться до края рыночной площади, Никлас вдруг ощутил нечто неожиданное. Он даже невольно остановился, преградив дорогу тем, кто шёл сзади. Люди забурчали, зафыркали, обходя его, кто справа, кто слева, а он всё стоял, беспомощно вращая головой.
Это был запах. Тот самый запах, который исчез из его жизни так давно. Тот самый запах, который он пытался удержать рядом, как можно дольше, потому жить с ним было одновременно и легче, и труднее. Тот самый запах, который вскоре исчез без остатка, потому что запах – ненадёжное хранилище воспоминаний. Тот самый запах. Жасмин, разогретый полуденным солнцем.
Никлас всё смотрел по сторонам, пытаясь отыскать источник своего наваждения, но не видел его. Да и сам аромат, повисев некоторое время в воздухе, начал тускнеть и растворяться в десятках других запахов. «Померещилось», – мелькнуло в голове, но тотчас выяснилось, что не померещилось.
Вдоль лотков с сушеной рыбой шли двое – мужчина и женщина. Оба – в дорожных плащах. Так одеваются лишь те, кто намерен провести в пути несколько дней, а то и больше. На мужчине была старомодная шляпа. Голову женщины прикрывал капюшон, но её походка, движения, тонкие длинные пальцы, придерживавшие краешек плаща – всё это вдруг показались Никласу знакомым.
Позже, пытаясь воспроизвести в памяти детали той погони, он не мог вспомнить всего, как ни старался. К примеру, Никлас не знал, куда подевалась его лошадь. Помнил только, как разжал пальцы, выпустив повод, как побежал туда, к рыбному лотку, но бежать не получалось – мешало скопление людей.
Мужчина и женщина в плащах свернули на угол, но, когда Никлас добрался туда, его встретил только запах – жасмин, разогретый полуденным солнцем. Он продолжил погоню, хотя не видел тех, за кем гонится, и даже не был уверен, что не допустил ошибки.
Запах вёл за собой. Едва Никлас начинал терять ориентир, жасминовые волны вновь захлёстывали его, указывая путь, но был ли этот путь верным или воображение давно подменило реальность – этого нельзя было сказать наверняка. Никлас шёл и шёл по незнакомым улицам. Узкие переулки выводили к просторным площадям, которые нельзя было целиком удержать в поле зрения, и это приводило его в отчаяние.
Временами впереди мелькала старомодная шляпа мужчины. Иногда Никласу мерещился глубокий капюшон на головке женщины. Оба они были где-то здесь, в нескольких шагах, в нескольких мгновениях, на расстоянии одного выкрика, но Никлас не мог заставить себя закричать. Имя, которое он так хотел произнести, застревало в горле. Его нельзя было называть. Оно давно стало всего лишь воспоминанием. Как и запах. Жасмин, разогретый полуденным солнцем.
Когда Никлас в очередной раз увидел тех, кого искал, они уже ехали верхом. Где и когда успели они раздобыть лошадей, было неясно. Неясно было и то, зачем ему это знать. Мужчина повернулся вполоборота, Никлас вздрогнул. Не то чтобы он ожидал увидеть кого-то другого. Скорее, он хотел увидеть кого-то другого. Кого угодно, только не его.
Лицо женщины было по-прежнему скрыто под капюшоном, но Никлас и без того знал, что не ошибся. За лукой её седла вольготно развалился огромный полосатый кот. Кот. За лукой её седла. Её седла! Кот!
Никлас вдруг сообразил, что мысли пошли по кругу, а те, кого он безуспешно пытался догнать, в это время уже выезжали из городских ворот. Вскоре они скрылись из виду. Исчез и запах – жасмин, разогретый полуденным солнцем. Теперь здесь пахло тёплым камнем, и сточной канавой, и сушёной рыбой, и морем, и невесть чем ещё, но это уже не имело значения.