Заноза даже обиделась. Приятно тебе! Как же?! Потом подумала, и сама на себя рассердилась. Человек к ней по-доброму, а она вот как. Нехорошо это. Угостилась рыбой маленечко, а черноволосая и спрашивает:
– Не в Лаков ли направляетесь?
– Точно так. В Лаков, ваша милость.
– А я в другую сторону ехала, только приболела. Степная лихорадка.
Заноза вздохнула, вроде как посочувствовала, но брюнетка её поняла по-своему:
– Не бойтесь. Сейчас это не опасно.
– Вовсе я не боюсь! Простому люду-то чего бояться? Лихорадка эта – дело господское.
Сказала – и язык прикусила. Пожалела, что сболтнула лишнего. Тут какой-то дед на неё из-за соседнего стола глянул:
– Верно говоришь, девка! Эта болячка тех косит, кто на пуховых перинах спит да из фарфоровых тарелок ест. Нам она не страшна!
Люди вокруг закивали, заугукали. Дядька с красным, потным лицом утёр кулаком лоб:
– Барин у нас помер, а с ним и все домочадцы. Мы уж думали: деревне конец. Ан нет. Ни один не захворал. Только господские. Вот и думай опосля!..
– Чего тут думать?! – отозвалась щербатая баба, что сидела поодаль. – Это богачам наказание, а простому человеку всё житьё в тягость, ему до лихорадки как ослу до лопаты.
– Не скажите! – возразил кто-то. – Бывает, что и бедняки болеют.
– Бывает, что и жаба летает, – хохотнула тётка, показав редкие зубы. – А только я ещё ни одного больного не видала из тех, кто на сене спит да сечку варит. Сплошь одни богатеи, точно говорю!
Заноза осторожненько на черноволосую поглядела: не обиделась ли? Та сидит себе, о своём думает, ни на кого не смотрит. А ведь, и правда, богатая. Балахон на ней чёрный, доброго сукна. Ботинки такие, что любая модница столичная обзавидуется. Это Заноза краешком глаза под стол посмотрела. Надо же знать, с кем дело имеешь.
Тут Заноза и скумекала: не одолжить ли у дамочки деньжат? С виду она незлобная, авось не откажет. С другой стороны, просить не с руки, раз уж сдуру Чинозой именовалась. Кто ж поверит, что дочка богатого купца без единого гроша сидит в убогой гостинице?! Нет уж. Эдак её разоблачат, пожалуй. Тут уж хлопот не оберёшься! Выходит, нужно идти околицей.
Подумала Заноза чуток и говорит:
– Как вы тут разместились, ваша милость? С каким комфортом?
Дамочка на неё – зырк, точно впервые увидала:
– Комфорт меня не интересует. Я живу в комнате над лестницей.
– Шумновато, должно быть?
– Сначала тяжело было. Я с лихорадкой лежала, ни есть, ни пить не могла. Служанка моя всё суетилась, но без толку. Потом она мне ухи принесла. – Дамочка поморщилась, видать уху не любила. – Я поела и мне, вообразите, стало гораздо лучше. К утру жар спал. Теперь вот сижу тут, жду племянницу…
Служанка у неё. Скажите, пожалуйста! Значит, и впрямь богатая. Вот и хорошо. Вот и славно.
Заноза поднялась скоренько, дамочку за обед поблагодарила и – наверх. Ворвалась в комнатку над лестницей, точно фурия, а там девица сидит убогая, лопоухая. Не иначе, служанка. Глазёнки выпучила и давай мямлить:
– Что вам угодно, сударыня? Кто вы такая?
Заноза по сторонам озирается и думает: «Кто я такая – тебе лучше не знать, девонька. А что мне угодно – это мы сейчас поглядим». Тут видит: на столике медальон лежит. По виду, из чистого серебра. Весь в буквах-закорючках, и, по всему видать, вещь стоящая.
Заноза на служанку сурово так зыркнула:
– Госпожа Вилла велела ей украшение принести немедленно. Оно ей страсть как потребно, прямо сие же мгновение.
Лопоухая закопошилась:
– Сейчас принесу, сударыня.
Заноза её мысленно передразнила: «Су-сударыня». Вот ведь бестолочь! А вслух давай петь елейным голосом:
– Я сама отнесу, милая, не беспокойся.
Пока девица ушами хлопала, она медальон хвать – и бежать со всех ног. С лестницы скатилась, оттуда – в сад и на улицу.
Примчалась на городскую площадь, ног под собой не чуя. Народу тут толпилось, как тараканов под ухватом, а только кому медальон продать – так сразу и не разберёшь. Заноза туда-сюда походила, пригляделась и – в лавку ювелирных дел мастера. Видит: в лавке дядька сидит – цепочку крутит. Заноза – к нему:
– Не изволите ли, ваша милость, купить у меня по сходной цене товар исключительный.
И шлёп медальон на стол.
Дядька украшение взял, покрутил-повертел, морду скривил, насупился:
– Мне такого не надо. Проваливай.
Так значит. Да и катись ты сам к медвежьей бабке!
Этого Заноза, понятно, не сказала. Взяла медальон и побрела себе дальше.
В другой лавке вышла та же история. В третьей, в четвёртой – всё одно. Какая-то гадалка долго на медальон пялилась.
– Это, – говорит, – вещь необыкновенная. Во сколько её не оцени – всё мало будет.