Оговаривая подробности внезапно возникшей идеи, лидер восстания и командир второго отряда быстрым шагом поднялись обратно на лесной пригорок и связались с Гродно. Кирута поговорил сначала с радикалом, потом с чепешником, те не колеблясь, согласились. О политических последствиях вообще отказались вести разговоры.
— Плевать мне на дипломатию и всю Прибалтику, — неистовствовал по рации радикал, — если проиграем, они нас мёртвых будут пинать, ну прокатимся по их территории, что с того, скажем за грибами поехали, увлеклись, леший попутал. Мы ведь магазины ихние по дороге трогать не будем, а если и возьмём пару бутылок газировки, или баки на заправке заправим, то наличными расплатимся.
В результате совещаний, решили всех новых добровольцев выводить на северную окраину города, в район Градничей, туда же перебросить два отряда со слепого треугольника и один отряд из Гродно, в областном центре оставить три отряда, которые должны в оставшиеся два часа до подхода войск сосредоточиться в северной половине города, заминировать мосты через Неман и выставить истребительные группы на дорогах с востока.
В девять утра, одновременно с появлением авангардных рот противника под Гродно, гвардейцы начали запланированную передислокацию. Главная опасность состояла в том, что напора механизированных атак без космической разведки надолго сдержать невозможно. Максимум до обеда. А потом танки, БТР, самоходные гаубицы и следующая за ними живая сила заполонят улицы города. Тогда гвардейские отряды будут расчленены между кварталами и строго зачищены без всяких сентиментальностей, типа сдачи в плен. Если поддаться стандартному течению боя, то избежать такого финала невозможно, а продержаться нужно до захода солнца, потому что следовать по Литве в светлое время суток — значит выдать свои намерения Каяловичу на три часа раньше необходимого. Кроме того, литовцы могут успеть повесить над колонной несколько военных вертолётов, а войны с Литвой не планировал даже радикал. Таким образом, нужна была ещё одна фантазия, чтобы выиграть минимум восемь часов.
Войска остановились перед зоной радиоглушения и стали сосредотачиваться в три штурмовых кулака. На большой высоте над центром Гродно уже барражировали два разведывательных вертолёта. Проводную телефонную сеть гвардейцы на этот раз не выключали. Чэпешник с Кирутой прибыли в польское консульство. В помещении оставался только один сотрудник, консул ранним утром выехал в Варшаву для консультаций. Сергей Сергеевич попросил дипломата связаться со своим МИДом для важного предложения. Одновременно с этим редактор правозащитного биллютеня, присоединившийся к гвардейцам еще в Барановичах, с квартиры гродненского коллеги вызванивал знакомых московских и польских правозащитником и просил распространить их по всем СМИ и посольствам одну и ту же информацию: руководство восстания и гвардейские командиры прекращают сопротивление, отказываются от вооружённой борьбы и готовы сдаться белорусским властям при условии, если Каялович откажется от немедленного штурма и даст Кируте несколько часов на организованное сложение оружия с последующим построением безоружных гвардейских отрядов под белыми флагами. Вся сдача в плен должна пройти под наблюдение небольшой группы дипломатов.
Сообщение о возможности добровольной, бескровной сдачи повстанцев в миг облетело крупнейшие информационные агентства. Каялович молчал около часа, но и отмашки старта атаки войскам тоже не давал, хотя руки чесались.
— Придётся согласиться, — говорил президенту министр иностранных дел, — можно поторговаться по времени, по наблюдателям, но если откажемся и пойдём на штурм, дело непременно до Гааги или до Брюсселя дойдёт.
— Наср-л я на Гаагу, — Каялович ударил кулаком по столе, — просто не хочу опять этой продажной правозащитной вони. Хрен с ними, пускай сдаются, я с ними в тюрьме по душам поговорю. Только никаких наблюдателей и никаких сборов, руки вверху, оружие над головой и с белыми флажками цепочками по дорогам навстречу войскам должны из города выходить, за сто метров оружие в сторону, а руки за голову. На всё про всё два часа. Ясно?
— Ясно, товарищ президент.
Через десять минут заместитель министра внутренних дел свзялся с Кирутой по телефону. Генерал был беспредельно уверен в с себе и говорил громким отработанным басом, отточенным ещё со времён службы тюремным конвоиром, его тон не тяготел к дипломатии и был похож на сочетание окриков.