— Но он волен выбирать, тем более выбирать даже за тебя.
Я задумался, чуть не заплакал, обозначив себе новую проблему в жизни — свободу гадкого начальника и несвободу свою, но сдержался.
— Знаешь, а давай сбежим?
Я выпил еще стакан пива, удивившись от услышанного.
— Далеко?
— Очень. Даже дальше, чем этот бар от твоего магазина.
Я не мог решиться на это, ведь мне нужно было прийти домой, выпить пару стаканов чая, посмотреть сериал, приготовить на завтра обед и завтрак на работу, покормить кота, расстелить...
— Ты понимаешь, что там будет точно лучше, чем тут.
— А мне и в баре нравится.
— Да нет же! Бар — это миг, который ты встраиваешь в свою повседневность, в свой бытовой круг, который никто не может разорвать.
— Это точно. Сам мне говорил, оскорблял мою булочку, ублюдок, а сейчас забыл? Ты был так НЕСЕРЬЕЗЕН? СКАЖИ МНЕ, УБЛЮДОК!!! — сорвалась на крик блондинка Зина, но без собачки в руках.
Всё так навалилось, я не мог ничего решать в такой суете, мир рушился, я кричал и извивался в потоке крошащегося сознания.
Резкий взрыв, дикий хохот и последовавшее затишье отрезвили меня. Это была несомненная заслуга нового товарища.
— Слушай, давай отбросим всё это в сторону, как тебя отбросила жизнь на обочину мира после девятого класса.
Я послушно что-то промычал, успокоившись, но с тем находясь в шоке — уже двадцать лет меня не отчитывали со школьных времен, а тут еще и какой-то мальчишка.
— Ты берешь волю в кулак, кричишь погромче и отвечаешь ничтожному эгоисту Создателю, что мы валим отсюда — его планы рухнули. Понял?
— Но мама говорила...
— Да что тебе мама? ТЫ сильный, ТЫ МОЖЕШЬ ВСЁ! Повтори!
Я мялся с колена на колено, сидя у него в руках, но он ударил меня по лицу грузной рукой. Снова и снова он бил, пока не пошла кровь и запачкала рубашку. С трудом я вскрикнул, отбросил его.
— Я СМОГУ, Я СМОГУ, Я СМОГУ!
Он пинком выгнал меня на улицу, за нами бежала собачка, а за ней Зина в розовых туфлях. Собачка громко и протяжно лаяла.
— Едем в Беловодье, в Китеж! Голбешники на прошлой неделе дали свою листовку на непонятном языке, и там ясно кто-то написал, что свобода, все блага, начала сущего и несущего свет в наш мир — там, в Беловодье.
— Едем, скорее, едем же! — прокричала Зина, заползая на заднее сиденье.
— Ты водить умеешь? Я на права всё сдать не могу — четыре попытки — коту под хвост, а двадцать штук как рукой смело!
— Да, есть такое дело, но прав с собой у меня нет.
— К черту их, да просто в задницу, понимаешь? — прокричала Зина с заднего места.
Я уселся за руль, вспомнил, что выпил два литра пива, чуть не заплакал от представленных полицейских, которые встретятся нам на пути. Парнишка ударил меня по лицу снова, я пришёл в себя, но губа треснула и кровь снова потекла по воротнику.
— Куда ехать-то?
— По реке Иртыш между башкирами и Алтаем, к северу от ойратов, едем против солнца — заправимся утром.
Руки вспомнили холодный руль, ноги — упрямое сцепление и податливый газ. Мы двинулись в большое путешествие, но я не понимал куда, с кем, хотя знал — почему и зачем, и это было главным, абсолютным.
Дни и ночи мы мчались по горам, рекам, долинам, степям; скакали по мирам, планетам, вселенным.
Паренек закурил что-то неясного происхождения.
— Знаешь, сперва ты показался мне чудным типом. — отметил парнишка.
— Ты себя-то видел? Давай, ну шуми — тётя Зина спит.
— Он осунулся, сделал еще несколько затяжек, расплылся в улыбке, не угасающей долгие минуты.
— Хочешь?
Я взял сверток, закурил, сделал несколько вдохов, откинулся на спинку.
— Почему именно зебры?
— А чем они не нравятся тебе?
— Ну, смотри. Есть столько подходящих животных. Взять, например, курицу. Она свободна по обыкновению, потому что не знает и не желает свободы. Просто существует.
— А зебра знает свободу, потому что боится хищника и ценит миг, за которым следует еще один и так далее и далее.
— Не знать о свободе и жить свободно без осознания того, либо знать о свободе, но подвергаться несвободе, жить в страхе её потерять. Что будет лучше?
— А что кажется тебе лучшим?
Я докурил сверток, в глазах посыпались образы: льющийся водопад, по которому за ножницами гонится красный утюг; дикие крики визуализировались и раздавались внутри всего и снаружи ничего, я закричал, затем вернулся к разговору.
— Вот лучшее и лучшее, худшее и худшее.
— Знает ли курица или зебра о благе? А если не знает, то не раздумывает.
— Но свобода или несвобода существуют вне их сознания, применяясь на них априори.