— Нужно обсудить это по приезде на место — там о свободе знают всё.
Безудержный упрек рвался наружу, зебра боролась с хищником, не подозревая инородных мыслей в компании путешественников.
— Твои мысли спутаны, твои губы танцуют, пытаются сорваться со рта, а твоя самость сулит им свободу. Не ощущаешь?
Голос вырвался резко, бойко протараторил, но слова были словами авторитетного человека со стажем философа-преподавателя с какой-нибудь кафедры в малоизвестном, провинциальном, но довольно значительном в локальной среде университете. Он шептал, но в то же время кричал, звенел в самой самости ушей.
— Ну что ты, испугался? — снова явился он.
— А можно ли пугаться?
— Нужно.
— Так осточертела эта суета, от которой сам собой сбежал не я, но мое тело, мой мозг, моя душа. Знаешь... Это так необыкновенно, так чрезвычайно вызывающе, если о том рассуждать между людьми, как бы сказать, — совершенно обыкновенными, не вырвавшимися из этой... Прости, прости, сейчас прозвучит сильно банально, но я не могу подобрать иных слов... я про тех, что вырвались на свободу, на ту самую, что рвёт шаблоны, покоряет сердца подростков и заставляет писать комментарии в стиле нигилистов-путешественников шестнадцати лет, которые вместо уроков смотрят видео в интернете.
Я перевел дыхание, которое и не понадобилось для зова, издающегося моим нутром, обращаясь к тому самому голосу извне и внутри.
— Я хотел сказать, что это самое представляет собой совершенно ясный, но в то же время невероятно сложный конструкт, который вобрал в себя все те мысли, которые роем рьяно роются в моем рваном разуме, разнося раздумья в р-р-р-р-р... Кончился, хватит на том!
— Ну и задвинул ты, дружище. Так напугался, что поток сознания Пелевина, Вулф и Джойса спелись, сплелись, вырвались и упали мертвым грузом на твой грязный язык продавца с тремя высшими после девятого класса.
Раздался режущий звук скользящих по асфальту — или его подобию — колес. Машина остановилась, водитель хотел закричать, но то ему не удалось — было слишком хорошо, чтобы кричать.
— Мы приехали, кажется.
Я вышел, за мной двинулась она, следом — он. Мы шли вперед, я не чувствовал даже то самое не-чувствие и чувствие, которые могут и должны быть, затем последовало следствие того — я встал, точнее, остановился, огляделся, открыл рот, поднял указательный палец, но рот закрылся сам собой — не время для речей.
Мы с товарищами — насколько наше товарищество можно было обозначить таковым — стояли в бескрайнем, бесшовном поле, полнившемся бурьяном, фиолетовыми, красными и желтыми брызгами на полотне заурядного покрывала из травы.
Слова тут были излишни — мы добрались до Места Силы, до цели из целей. До самого ближайшего, граничащего с миром нашим и входящим в состав мира чужого, оазиса, где должны быть — и наверняка есть — ответы на все вопросы, даже есть вопрос вовсе нет.
— Мы приехали.
— Вижу.
Водитель протянул мне сигарету, я же жадно схватил ее, но тут съежился, даже испугался. Где же голос?
— В тебе, а где еще?
Я успокоился — он еще тут, но так невовремя явился мне, что пока подождет. Может, он и есть — Шамбала, либо сам результат моего появления тут? Я закурил. Курил медленно, вдумчиво. Обжег пальцы, но ничего. Инфернальный тлен обрушился на нас, ведь мы, кажется, добились цели всей жизни и жизни всех, но невидимый и неведомый купол стал преградой для него, сохраняя нашу родную, любимую Русскую мечту.
Я прилёг без слов и мыслей, уже ничего не волновало, не заставляло, не будоражило. Мир открылся мне — я познал истину, я был истиной, прожившей тысячи тысяч мгновений счастья и горечи; я впитал сущее, запечатлел каждый миг, застал судьбу мира в первоначальности из первоначальностей. Я — всё; всё — я. С этой мыслью я закрыл глаза.
— Знаете, я не вижу батарейки, — послышался знакомый густой голос, отражавшийся от картонных стенок. — Можете подойти и показать, у меня вечно проблемы с этим самым...
Я резко открыл глаза, моё нутро зацепил острый крюк и потянул куда-то вверх: стало страшно, холодно, затем горячо, тяжело в желудке и на душе.
— А... Я... Да, да...
Я не мог говорить, я не мог плакать, я не мог закричать или двинуться.
Я всё потерял.