— Не помешает царский духовник. Не часы, а минуты сочтены.
— Быстро зови духовника Федосея, — вновь скомандовал Годунов Родиону, и тот кинулся было исполнять приказ царского кравчего, но в комнате для стражи столкнулся с Федосием Вяткой.
— Скорей! Царь отдает Богу душу.
— Чуяло мое сердце неладное. Чуяло, — крестясь, молитвенно рек духовник царский и, подхватив полы рясы, устремился за Биркиным, но перед входом в опочивальню придержал слугу.
— Исповедь — тайна для всех.
Вскоре из опочивальни вышли все, а еще малое время спустя Федосей Вятка, приоткрыв дверь, объявил:
— Царь Иван Васильевич желает окончить исповедь и объявить завещание при оружничем и кравчем. Они станут свидетелями его духовного завещания.
Бельский и Годунов вошли, а Иоганн Эйлоф, безнадежно махнув рукой, заключил:
— Так я и предположил: мне у ложа больного делать нечего. Я уже ничем не смогу ему помочь. Я — бессилен. Не мне спорить с волей Господа.
И нарочито согбенный вышагал из комнаты, оставив Родиона Биркина одного. Некоторое время тот стоял бездвижно, но вот его осенило: «Нужно митрополита известить», и, бегом миновав комнату для стражников, которые не понимали, что происходит, но спросить ни о чем не смели, скатился вниз по ступенькам.
Когда Федосей Вятка подстриг мертвого Ивана Васильевича в монахи, теперь уже не грозного, безопасного, Богдан с завистью думал о кравчем:
«Все предусмотрел. Ловко приручил к себе доктора Ивана и духовника царева… загодя все подготовил…»
Через четверть часа в опочивальню вошел запыхавшийся митрополит Дионисий, но как он ни старался казаться подавленным навалившимся горем, не мог все же принять маску полного смирения и печали. Он в душе несказанно радовался, ибо знал, что Грозный готовил ему замену, его же место — в Соловках.
Увидев почившего в бозе царя облаченного в монашескую одежду, спросил для пущей важности:
— Стало быть, успели?
— Успели, — ответил духовник. — Принял царь ангельский образ с именем инока Иона.
— Слава Богу. Сняв грехи земные покаянием, отдал Господу Богу нашему душу, — молитвенно проговорил митрополит и перекрестился.
И вот тут, совершенно неожиданно для Бельского, заговорил Годунов:
— Последняя воля царя была такая: на царство венчать сына его, Федора Ивановича, мне над ним опекунствовать. Если Федор Иванович окажется без наследника, венчать по его смерти на царство Дмитрия Ивановича. Опеку о нем возложить на оружничего Богдана Бельского. В удел царевичу и его матери Марии Нагой дать Углич. Тебе, митрополит Дионисий, объявлять духовную народу.
— Но духовная Ивана Грозного была им составлена прежде. Она под десницей Господа.
— Не отрицая ее, дополним ту духовную последней волей умершего. Мы все, кто был свидетелем последней воли, поцелуем крест. А теперь пора идти. Пора объявлять народу горестную весть.
Когда спустились вниз, на крыльцо, Богдан, улучив момент, гневно шепнул Годунову:
— Обскакал!
— Даже не думал. Ради нас с тобой все сделано.
— Ну-ну!
Вновь они подтвердили свою непримиримость. Их удел — вражда, повязанная одной веревкой.
Глава восьмая
Все изменилось в одночасье, хотя вроде бы ничто не предвещало неприятностей, особенно таких крупных. Можно сказать, судьбоносных. После того, как митрополит сообщил о кончине царя и о его предсмертном духовном завещании, его последней воле (а перед крыльцом собралась почти вся родня царицы, в полном составе Боярская дума и добрая половина Государева Двора), несколько минут стояла мертвая тишина, будто бы от горя и отчаяния остановилось сердце и прервалось дыхание.
Но вот — выдох. Но не то горестный, не то вздох облегчения, и твердое слово князя Ивана Мстиславского:
— У тебя, митрополит, под Божьей опекой духовное завещание, оставленное царем. Грех великий забывать о нем.
— И то верно. По предсмертной воле мало что ясно. Я тоже за то, — поддержал Мстиславского князь Шуйский, — чтобы не обойти вниманием прежнюю духовную грамоту. Прочитаем ее на Думе, а уж после чего всяк скажет свое слово.
— Не вините меня, бояре, всуе. Я тоже за то, чтобы обнародовать царскую прежнюю духовную грамоту, которую писал он после кончины сына своего Ивана Ивановича.
— На том и остановимся, — заключил князь Мстиславский. — Теперь же соберемся на совет всей Боярской думой.
— Пригласим на Думу оружничего Богдана Бельского, кравчего Бориса Годунова, постельничего, духовника царева и доктора Ивана, — добавил митрополит, и все с ним со-, гласились.