— Думаю, никто разумному не поперечит, — заключил Годунов и предложил: — Давайте определим и тех, кто и где встретит крымцев, если они прорвутся в самою Москву. Я предлагаю такой расклад: оборону царского дворца возложить на князя Ивана Глинского; Кремля — на князя Дмитрия Шуйского; Белый город — на Ногтева-Суздальского и Мусу Туренина; Китай-город — на князя Голицына; выбор места для полковых станов и установку для них китай-городов я возложу на оружничего Бельского. Мы с ним определим и место для главного стана. В нем поставим походную церковь, поместив в нее икону Божьей Матери, которая благословляла великого предка нашего, Дмитрия Донского на победу при битве с Мамаем-разбойником. Если ни у кого нет еще какого слова, беремся всяк за свое дело.
В тот же день определили место для главного стана перед Даниловским монастырем, остальным станам, почти вплотную друг к другу, между Тульской и Калужской дорогами, поставили везде китай-города и установили в бойницах пушки, которые свезли со всех концов Москвы, даже сняв со стен Кремля. Лишь малую часть огневого наряда оставили на всякий случай на кремлевских стенах и у царского дворца.
Через пару дней подошел князь Мстиславский с Большим полком и занял главный стан. Следом за ним начали подходить другие полки Окской рати, Богдан Сельский встречал их и указывал каждому полковой стан. А для сводной рати из ближних от Москвы городов он определил воевод, ополчая ее, и тоже указывал каждому полку его место. Лишь один Китай-город оставался до времени пустым. Он подготовлен был специально для царского полка. Здесь установили пока что только пушки. И когда лазутчики донесли, что Казы-Гирей, обойдя Тулу, начал переправу через Оку, под Москвой все было готово для встречи.
На Воинской думе выработали такую тактику боя: войску сидеть тихо до тех пор, пока крымцы не начнут атаку. Не огрызаться ни пушками, ни рушницами даже тогда, когда тумены начнут свое смертоносное колесо, обсыпая стрелами. Затаиться от них за китаями и ждать набатного колокола Даниловского монастыря. А он должен ударить лишь когда Казы-Гирей выпустит главные силы. Вот тогда, по удару набатного колокола — залп. Сразу из всех рушниц и пушек. Сбить порыв, расстроить ряды, посечь ядрами и дробом передовые сотни, а уж тогда — вперед, врукопашную.
Миновало пару первых июльских дней. Ждали, что вот-вот прискачет вестник от лазутчиков-сторожей, но он прискакал только к вечеру третьего дня.
— Казы-Гирей остановился на берегу Лопасни ночевать. Передовой отряд приближается к Десне. Тумены идут и по дороге через Боровск. К Пахре приблизились.
Стало быть, завтра перед рассветом налетит.
Донесли об обстановке царю Федору Ивановичу, и тот, нарушая уже давно устоявшееся, не покинул свой дворец, не поспешил в Александровскую слободу иди даже в Вологду, как делали его дед и отец, а объявил, что намерен посетить ратников, вдохновить их перед смертельным сражением.
Воеводы хотели было построить полки на поле между Коломенским и китай-городами для смотра царского, но Федор Иванович запретил это делать.
— До смотров ли в такой день? Нужно готовиться к великому сражению, а я, грешный помазанник Божий, пройдусь по полковым станам, спрошу о здоровье, подбодрю ласковым словом.
Он и в самом деле у каждого китай-города спешивался и проходил по ним лишь с одним телохранителем. Из военачальников сопровождал его только князь Мстиславский, готовый ответить на любой вопрос государя. Вот такой манерой царь хотел показать как свою доступность, так и храбрость.
Особенно долго и душевно он беседовал с москвичами, которые по доброй воле опоясались мечами, взяли в руки рушницы.
— Я стану молиться за вас. Я не покину дворца своего и буду воочию зрить поле боя. Бейтесь мужественно, показывая пример остальным.
Они клялись в ответ, что не пожалеют животов своих ради спасения стольного града, жен и детей, его, любезного государя, чем растрогали Федора Ивановича до слез.
— Верю в вас. Верю в воев русских. Верю, завтра вы обуздаете хана и его разбойные тумены. К вечеру встанет в общий строй вся моя дружина, весь Царский полк. Мне охрана не нужна. Если падет Москва, паду и я.
Тогда поклялся от имени всего войска главный воевода князь Мстиславский:
— Не быть Москве покоренной! Хан будет разбит! Так говорим мы, ратные твои слуги!