После обеда — тревожная весть. Высланные как боевое охранение, дети боярские во главе с князем Владимиром Бахтияровым на Пахре встретили передовой тумен крымцев, смело вступили с ними в бой, но разве могли две с половиной сотни долго удерживать переправу? Крымцы разбили отряд и гнали его до самого села Бицы.
Теперь уже не оставалось никакого сомнения, что враг на подходе.
Тут и Борис Годунов пожаловал к рати. Со свитой бояр, как государь. Шелом золотой, огнем горит на солнце. Бармицы, укрывавшие шею, тоже золотые. Паворози покрыты золотой чешуей и жемчугом. Кольчуга хоролужная, ковки новгородской с золотой чешуей на груди. В руке клевец — знак военачальника. Но он же не взял первого воеводства над Большим полком, значит, не имеет на это права — клевец должен быть у князя Мстиславского. Но Годунову, как всегда, наплевать на все уставы. Он здесь главный, и этим все сказано.
И конь под ним белый. Словно победитель едет после рати со щитом. Гопает, еще не прыгнувши.
За свитой, через малый интервал, Царский полк. И в самом деле полный, как и обещал Федор Иванович. Очень существенная сила в общий строй — более десяти тысяч отборных воев, хорошо вооруженных, отважных и ловких в сече. Для Царского полка отдельный китай-город. К полку присоединились еще несколько тысяч добровольцев, москвичей. Тоже умеющих держать в руках и мечи, и боевые топоры, и шестоперы.
Препроводив полк до его китай-города, как хозяин заботливый, Борис повернул коня к главному стану, и Богдан, ехавший за ним в свите, подумал:
«Неужели он останется здесь?»
Годунов, спешившись, велел слать за первыми воеводами всех полков в свой шатер, и сам, позвав всю Воинскую думу с собой, пошагал туда, пояснив:
— Окончательно утвердим ход битвы.
Стемнело, пока собрались все первые воеводы. Внесли свечи, и начался заинтересованный разговор. Предлагалось много, и эти предложения либо принимались, либо отвергались, но обоснованно. Так разногласие возникло о сигнале для первого залпа. Воевода полка Правой руки не согласился, чтобы для всех сигналом для первого залпа послужил удар набатного колокола Даниловского монастыря.
— Не резон всех под одну гребенку. Не к каждому китай-городу подскочут крымцы на выстрел в один и тот же миг. Предлагаю иное: набат — сигнал, чтобы приготовиться. Он — как знак, что крымцы пошли в атаку. А вот для залпов в китай-городах свой должен быть сигнал. Свой набат пусть по команде воевод.
— А не повернут ли кто подальше, увидя, как секут их соплеменников ядра и дробь?
— Легко ли набравшую скорость лаву развернуть? Да и не повернут без воли ханской тумены вспять. Спины им за это попереломают.
— Что верно, то верно. Не повернут ни в жизнь.
— Принимается, — согласился Борис. — Но до набата с Даниловской колокольни никому не высовываться.
— Знамо дело.
Не совсем обычно вел совещание Годунов, не высказывал свою волю ни по одному вопросу, более слушал, и когда большинство одобряло, соглашался. Да и не чинился вовсе, не якал. Когда же обсуждение тактических приемов окончилось, предложил:
— Разъедемся по полкам. Воодушевим воинов на битву. Нелегкой она будет. Смертельной. Я с Богданом Яковлевичем останусь здесь. Пройдем с ним по стану.
И в самом деле, один, лишь в сопровождении оружничего, даже не взяв с собой главного воеводу князя Мстиславского, пошагал он неспешно вдоль китаев, останавливаясь возле пушкарей, слушал их советы, давал свои:
— Главное, до удара набатного колокола не высовывайте носа. Крепко укрывайтесь. Как набат услышите, запаливайте факелы, подновите порох запальный, но не пальните вдруг, ждите своего набатного барабана. Терпите до этого, не поддавайтесь азарту.
Пушкари снисходительно улыбались, не опасаясь, что их улыбки будут увидены в темноте, отвечали же с готовностью:
— Все исполним, как повелеваешь.
Подсаживался Борис и к кострам, побеседовать в кружке душевно, Богдан же все больше помалкивал; даже к разговору не особенно прислушивался — можно сказать, костил себя почем зря, что не предусмотрел вот такой возможности свести счеты с соперником. Он даже не мог подумать, чтобы безмерно заботившийся о себе хитрован станет вот так, без охраны, ходить в темени от костра к костру, от бойницы к бойнице.
«Теперь бы в самый раз — стрелу ядовитую. Ужалить в лицо или шею. Тем более, что шелом он снял».
Ругай себя или не ругай, а возможность, какой может больше не быть, упущена.
Почти до рассвета бодрствовал Годунов, вместе со всеми прислушиваясь, не долетит ли до стана конский топот разбойных крымцев, и только когда совсем рассвело, велел Бельскому: