Прошло немного времени, и тугой удар колокола разнесся по полю, как бы повиснув над китай-городами. Запаливай, значит, пушкари запальные факелы, сыпь порох на полки. Самопальники тоже готовь рушницы. Остальным — натягивать болты на самострелы, пока что не особенно шевелясь. Жди удара полкового набатного барабана.
Вот долгожданный барабанный бас. Изготавливайся, стало быть, окончательно. Чтобы по второму удару не замешкаться с залпом.
Хорошо бы еще под копыта коней триболы разбросать, смешать бы передовых в кучу неразборную, а уж по ней — залп; но воеводы не решились на такое, ибо когда из китай-городов выскочет конница рубить сбившихся в толпу татарских ратников после залпов, свои же кони могут наступать на триболы, и удар ослабнет.
Резон, конечно, в этом есть, но можно было предусмотреть проходы, обозначенные, узнаваемыми лишь для своих вехами.
Жаль, умная мысля, как часто бывает, приходит опосля. Гулко ухают один за другим полковые набаты, и тут же — залп. Один за другим. И в грозный крик «Ур! Ур! Ур!» вплелось истошное ржание раненых коней. Из скачущих в первых рядах добрая треть барахтается на земле, а дико несущуюся лаву не сдержать: кони более чем всадники охвачены неизъяснимым порывом, и даже железные удила им не власть, они даже не чувствуют раздирающего губы в кровь железа, несутся вперед, перемахивая через упавших на землю коней, и лишь тогда скачущий конь может упасть, если наткнется на пытающегося подняться подранка. Тогда куча-мала увеличивается и становится непреодолимой — новые кони на земле со сломанными шеями, с придавленными седоками.
Еще один удар набата — еще один залп; еще один удар — еще залп. А в подмогу пушкам китай-городов бьют тяжелые со стен монастырских, и ядра их, перелетая первые ряды, падают в середину атакующих, создавая и там завалы коней и всадников.
— Что ж, пора, видно, за мечи? — вроде бы сам у себя вопрошает князь Мстиславский и сам же отвечает: — Да, в самый раз. Пока не пришли в себя крымцы.
Сигнал музыкантам, и взвизгнули игриво сопелки, весело подхватили их мелкие барабаны рассыпной дробью, необычно бодро зазвучали волынки, хоть в пляс пускайся.
И ведь верно: на смертельный пляс зовет музыка.
В один миг отворены ворота китай-города главного стана, и пошла русская конная рать лихо врубаться в смешавшиеся ряды ворога. Следом пешцы твердой поступью шагают на смертный бой.
Примеру Большого полка тут же последовали и другие полки. Сеча началась сразу перед каждым китай-городом.
Богдан поднялся на наблюдательную вышку, оглядеть поле боя. Не сплошная сеча, а разорванная на части. Напротив каждого китай-города свой обособленный бой. Но везде, похоже, преимущество русских ратников — татары не из трусливых, к тому же, ловко владеют своими кривыми саблями. Сеча, похоже, перерастает в тягучую и не остановится до самой до темноты.
«Повторить то, что я сделал под Молодью? — подумал оружничий, глядя на развевающийся ханский стяг у шатра в самом центре Поклонной горы. — Захватить знамя — половина победы!»
Он даже мысленно проскакал по самому удобному, как ему виделось, пути: в обход Новодевичьего монастыря к Щукинской пойме, оттуда и налететь нежданно-негаданно.
Вполне исполнимо, если Годунов согласится отдать под его руку свой резерв.
Бельский даже хотел было спуститься с вышки и поспешить в Даниловский монастырь, но что-то остановило его, и он стал прикидывать, нужна ли подобная затея?
Исход удара с тыла не обязательно будет успешным. Тогда, под Молодью, он поспешил помочь дружине князя Воротынского, и за неудачу не мог отвечать головой, теперь же он сам поведет ратников. Верно, отборных храбрецов, но и ханская гвардия не менее храбра и ловка. Тогда, под Молодью, он видел, как бились гвардейцы, оберегая своего хана, и если бы Девлет-Гирей сам не струсил, еще не ясно, чем бы закончился тот дерзкий налет. Пришлось бы, вполне возможно, принять геройскую смерть.