— Господи, прости мою душу грешную…
Более двух ударов дикомыта он не выдерживал, махал на все рукой и спешил в походную церковь на молитву. Свита вся, естественно, безропотно следовала за ним, хотя многим очень хотелось продолжить соколиную охоту.
Чтобы хоть как-то оторвать Федора Ивановича от храма, бояре услужливо подсказывали царю потешиться загонной охотой на лосей и оленей, но он всякий раз откладывал ее, отвечая однообразно:
— Успеется. Потешимся и загоном.
Вот так и томились все, кто по царскому выбору должен был находиться рядом с ним. Дай волю, и каждый нашел бы себе охоту по своему выбору: вепри, лоси, бобры, глухари — мало ли окрест дичи? Бельский даже вспомнил, как он здесь, бывало, проводил время в охотничьих забавах, дух даже захватывало. Теперь хотелось того же. Однако неотступна у него и другая мысль: отчего Борис Годунов томится вместе со всеми, более того, ни разу еще не пропустил ни одной службы, всегда стоял рядом с царем.
«Неужели заподозрил?»
Не может такого быть. И Богдан ждал, когда все же покинет великий боярин богомольный стан для настоящей охоты. Он вполне мог позволить себе охоту в собственное удовольствие.
Лишь на четвертый день соглядатай тайного дьяка известил Бельского:
— Борис Федорович послал слуг своих и ратников готовить загон. Один сам поедет. Без царя. Может, тебя, оружничий, возьмет с собой, чтобы не чахнуть тебе в скукоте? Предложи себя.
— Не могу. При царе мое место, — но все же спросил, будто бы из простого любопытства: — Место какое определено?
— В Звенигородских лесах. Кроме загонщиков, что великий боярин послал, по селам еще людишек скликают.
Вполне достаточно. Больше никаких вопросов. А что многолюдно будет, это очень даже хорошо. Облегчит боевым холопам исполнить урок. Теперь ему оставалось сказать последнее слово своим подручным и ждать из Звенигородских лесов радостную весть, строя мысленно воздушные замки.
Они и в самом деле оказались воздушными. Через день в стан не прискакал на взмыленном коне, как это должно было случиться, а совершенно неспешно приехал вестник и сообщил царю с низким поклоном:
— Твой ближний слуга, государь, великий боярин Борис Федорович отказался от загона. Свернул с полпути на Рузу, а меня, холопа твоего, государь, послал к тебе сказать, что неотложные дела принуждают его поторопиться в Москву.
Екнуло сердца у Бельского:
«Неужто предательство?!»
Не соглядатай ли тайного дьяка распознал о засаде и уведомил Бориса? Или кто из его боевых холопов переметнулся к более удачливому придворному?
Сколько угодно можно гадать, но толку от этого чуть. Может, все проще, может, и в самом деле какая-нибудь нужда призвала Годунова в Кремль?
Но это уже из присказки о соломинке и утопающем, и само собой понятно, подобная мысль не могла успокоить тревогу.
Отпустив вестника, Федор Иванович объявил свите:
— Раз великий боярин поспешил в Москву, значит, и мое место не здесь. Сейчас же выезжаем. Потешимся охотой в более подходящее время.
Всю дорогу до Москвы Богдан мучился мыслью, что же теперь ждать, когда же вернулся в свой дом и не увидел посланных в засаду, растревожился окончательно:
«Все. Пыточная. И — казнь».
С минуты на минуту ждал стражу, но миновал день, миновал другой, никто не собирается его тянуть в пыточную. Как обычно спозаранку приезжал он в Кремль править дела, и все шло своим чередом, будто на охоте ничего необычного не случилось. Даже тайный дьяк ни словом не обмолвился, что заставило Бориса сбежать, не потешившись загоном. И вот это умолчание дьяка окончательно убедило оружничего, что Годунов был предупрежден о готовящемся на него покушении. И скорее всего, сделал это сам тайный дьяк.
Сам же великий боярин будто затаился, а по Кремлю пополз слух, что он готовит с дьяком Разрядного приказа и порубежными начальниками чертеж новой засечной линии. Впереди той, которую создал князь Михаил Воротынский. Особенно далеко на юг выдвигается засечная линия поперек Муравского шляха, по которому чаще всего совершались набеги из Крыма.
Миновало недели две. Богдан хотя и жил в постоянной тревоге, главного своего дела не забывал. Более того, действовал теперь энергичней и спешней, стремясь успеть сделать все задуманное до того, как его арестуют. А что арестуют, он почему-то не сомневался. Самое малое — сошлют, найдя предлог. Он посланцем предупредил настоятеля Иосифо-Волоколамского монастыря, чтобы ждал тот обратно послушника Григория, узнал у старца, который все еще дышал, о том, что паломничество послушнику разрешено, и выслал Хлопка в Тушино, чтобы ждал истинного Дмитрия Ивановича там, сам же постоянно следил за состоянием здоровья старца, беря на душу грех тем, что страстно желал скорейшей кончины Дионисия.