Теперь наверняка получит он боярский чин.
Увы, в ответ только ласковое слово царя Федора Ивановича. И еще сказанное по секрету, что государь совсем плох и полностью отошел от дел, все передав в руки великого боярина. Даже послов иноземных принимает он.
— Сказывают по Москве, будто хворый царь велел отлить серебряную раку для мощей митрополита Алексия и сам пошел перекладывать в нее мощи святого. Годунов ему пособлял. И тут, сказывают, Федор Иванович, глядя на Бориса Годунова, когда тот взял что-то из мощей в руку, рек: «Осязай святыню, правитель народа христианского! Управляй им и впредь с ревностью. Ты достигнешь делаемого, но все это суета сует и миг на земле!» И еще слух идет, что в духовной Федор Иванович завещал венец царский супруге своей, Ирине.
Для Богдана Ирина на престоле — лучший расклад. Кроткая и справедливая в суждениях, тянулась к семье Бельских, а лично ему благоволила. Она не даст его в обиду, тут же воротит в Москву. Но эти радужные мысли долго в голове не задерживались, ибо оружничий весьма сомневался, что брат ее, Борис Федорович, смирится с тем, что повенчают на царство сестру.
«А не выскользнуть ли из-под руки Москвы?»
Идея заманчивая. Казаки, дети боярские, все порубежники славят его, добившегося справедливого выделения как пахотных земель, так и перелога; для переданных под его руку отмены царской десятины, весьма обременительного урока, и строго наказавшего мздоимцев. А жалованье, не делая из этого тайны, своим ратникам он платил из своей казны, если по какой-либо причине царское запаздывало, что случалось не так уж редко. Когда же Москва присылала задолжавшие деньги, не удерживал из них свое жалованье, а оставлял ратникам как дополнительное. Авторитет его рос, воеводу почитали, его слово всегда воспринималось как закон, как благо, и Богдан справедливо считал, что рать поддержит его, если он объявит себя великим князем Придонья.
Эта мысль укрепилась, когда прибыл из Москвы один из видных служивых Государева Двора Григорий Митьков, которого Бельский в свое время защитил от опалы несправедливой, а затем еще и подставил плечо.
— К тебе, оружничий. Под твою руку. Насовсем.
Первая ласточка. Выходит, в Кремле не списали его в посохи, считая, что он может защитить от опалы.
Дворянин продолжил:
— Жди, десятки дворян прибегут к тебе.
— Есть ли в этом нужда? Ирина, возложив царский венец на свою умную голову, не станет злобствовать, потакая брату. Прижмет вашему хвост, в это я верю.
— Ирина отреклась от царства. Дала обет монашества. Уйдет в Новодевичий после кончины Федора Ивановича. Смог, похоже, убедить ее коварный братец.
Вот это — новость. Пророческими оказались слова Федора Ивановича, сказанные прилюдно: «Ты достигнешь желаемого».
Первый перебежчик оказался в самом деле не последним. Особенно когда скончался государь Федор, а царица Ирина постриглась в монахини. Каждый прибывал со своей новостью.
— Годунов властвует, лицемерно отказываясь от венца, но подкупая духовенство. Заверяет, сказывают, установить в Руси чин патриарший. Честит лизоблюдствующих бояр и дворян, чтобы его со старанием величали на всех перекрестках. Добивается крестного хода к себе с мольбой принять царство в свою руку. Более проводя время в келье постриженной сестры, нежели в Кремле, хотя за Кремлем следит неотступно и зорко.
Вот очередной перебежчик. С ошеломляющей новостью:
— Не пожелал я видеть, как будет венчаться на царство Годунов. Проходимец — на престоле! Разве нет достойных князей крови Владимира Великого?!
Получилось так, что нет. Всех Борис под прикрытием царского имени подмял под себя, всех унизил, возвысив лишь себя одного.
Вдруг все же в последний момент найдется достойный и сильный, способный переломить ход событий, оттеснить вероломного властолюбца?
Пустая мечта. Уже через несколько дней прибыл гонец из Москвы с повелением присягать новому самодержцу всей Руси царю Борису Федоровичу Годунову.
Вот теперь все: не видеть Богдану Москвы, как своих ушей до скончания, как говорится, века, оставаясь до лучших времен воеводой Царева-Борисова. Хорошо, если оставят под рукой Белгород, Кромы, Корочи и оба Оскола, а то и этого лишат.
Пора, выходит по всякому раскладу, заявить царевичу Дмитрию Ивановичу о себе во весь голос. Взвесив все, Бельский послал тайных гонцов к Федору Федоровичу Нагому и его сыну Афанасию, чтобы установили связь с воеводой Хлопком и начали действовать вместе по ранее обговоренному плану.