Голод, со всеми его несчастьями, наступил в следующем году, когда природа вновь сыграла злую шутку с Русью. Со всеми ее губерниями. И тут, усугубляя и без того бедственное положение голодного люда, особенно хлебопашцев, царь Борис начал делать опрометчивые шаги: то запретил, угождая мелкопоместным дворянам, переход оброчных к другим, более благополучным владельцам земли, то вновь отменил свой запрет, поддавшись нажиму сытого боярства, решившего еще более обогатиться на народном бедствии.
Все это озлобляло голодное крестьянство, и целые шайки их, спасая себя от голода, принялись разбойничать, но тысячи умирали молча. И тут Годунов сделал еще одну глупость, велев ежедневно раздавать в Москве милостыню всем бедным, не считая, сколько их будет. Слух о щедрости царя-батюшки быстро достиг не только Подмосковья, но и других губерний, целые толпы людей потянулись в стольный град, умирая не только в пути от слабости, но и в самой Москве. Трупы не управлялись свозить в общие могилы, специально отрытые за городом, и они начинали смердеть. Возникала великая опасность вспышки чумы или холеры.
Не сотнями считала Москва покойников, а тысячами.
Поняв свою ошибку, Годунов велел больше не подавать милостыню, обрекая тем самым на голодную смерть и те тысячи, которые уже шагали из последних сил в Москву, надеясь на государеву подачку.
Грабежи после этого усилились.
Бельский, если быть честным перед собой, не радовался великому несчастью, хотя оно основательно расшатало трон, на котором восседал ненавистный соперник. Он все же не был отпетым негодяем, чтобы потирать от удовольствия руки, ибо столь великое бедствие даже для бессердечного не может стать предметом личного торжества, тем не менее Богдан начал с большей настойчивостью повышать свой авторитет среди ратных людей юга Руси и гарнизона Путивля. По его приказу во Всех имениях начали обмолачивать многолетние скирды ржи и пшеницы, и потянулись груженные мешками с зерном длинные обозы в Царев-Борисов, в Корочи, в Новый и Старый Осколы, но более всего к атаману Короле в Кромы и в гарнизон Путивля для дьяка Сутупова и его верных товарищей, детей боярских Беззубцева и Булгакова, выделившихся в предводители умением и смекалкой.
Обозы эти не без происшествий, конечно же, не без попыток отбить у охраны все же доходили до мест назначения, но вот весть: охрана обоза из имения под Ярославлем побита полностью, зерно захвачено разбойной ватагой. Негоже, если подобное станет повторяться. И Бельский зовет воеводу Хлопка.
— Слышал о разграбленном обозе и гибели охраны?
— Еще бы. Ловкие были разбойники. Видно, слишком много было нападающих.
— Твое мнение, что можно предпринять?
— Одно скажу, боярин: фунт лиха всегда с лишком.
— Это не ответ, воевода. Что, так и станем лихо с лишком глотать?
— Ответ, боярин. Ответ. Я тоже думал — усилить, мол, охрану вдвое иль втрое и ладно станет, но подумавши, передумал. Пользы от добавки никакой. Отобьют хлебушек, хоть сотнями охраняй. Голод — не тетка. Все одно — смерть. На полатях ли от слабости, в сече ли за кусок хлебушка, за мешок ржи. Да тут еще надежда остаться живым подогревает.
— Значит, безвыходно?
— Выход один: подчинить себе всю вольницу…
— Великий бунт?!
— Можно и так сказать. Только не бунт, а борьба за жизнь. Если ты, боярин, не против, я расстараюсь.
— Великий риск. Все бунты заканчиваются одинаково: разгром и казни. Атамана лишают жизни с особой жестокостью.
— Верно. Но что такое смерть сотен ради спасения жизни сотен тысяч? К тому же, боярин, смута в центральных губерниях, особенно в Подмосковье, если она наберет крепкую силу, отворотит Годунова от противостояния с Дмитрием Ивановичем, а тебе развяжет руки. Прикинь выгоду. Ты даже самолично сможешь сбегать в Польшу.
Вот это — очень важно. Мудр все же Хлопко. Очень мудр. И очень жалко потерять его. Впрочем, в самый критический момент его можно будет укрыть. До воцарения Дмитрия Ивановича. Он не только помилует, но и очинит.
— Доводы твои веские. Я, пожалуй, соглашусь. При одном условии — Григория Митькова с собой не уводи. Передай ему все свои тайные связи. Месяца тебе на это хватит?
— Вполне. Но как с казной, переданной в мои руки? Я же не смогу распорядиться в монастыре, чтобы Григорию выдавалась казна.