— Мариночка, дочь моя, к тебе гости, — громко проговорил Юрий Мнишек, чтобы вернуть влюбленных в мир грешный, земной, а когда она встрепенулась, то мягко отвела руку Дмитрия от своей ноги и величаво поднялась. Дмитрий последовал ее примеру. И чтобы не возникло неловкой паузы, Мнишек проговорил с гордостью:
— Ровно через неделю у них помолвка.
Ну, это уже совсем из ряда вон. Кто же примет Дмитрия Ивановича всей душой, если он в обозе своем повезет жену-папистку?!
И еще что не легло Бельскому на душу: Дмитрий Иванович без бороды и даже усов, каким он был сам, на какое-то время опозоренный. Теперь вот она отросла, не такая, конечно, как прежде, но все же — борода. А как можно мужчине уподобляться женщине, оголяя свое лицо?!
«Подскажу. Если хочет венчаться на царство, пусть не перечит русским нравам. С помолвкой тоже стоит повременить».
— Здравствуй, Дмитрий Иванович. Рад видеть тебя во здравии, — приветствовал царевича Бельский. — Приехал я на серьезный разговор и с подарками. На разговор опекуна.
— Я буду готов к нему завтра. О времени извещу.
Больно кольнули эти слова Богдана, но что он мог ответить? Перед ним — царевич. Будущий государь, вполне понявший свое преимущество перед слугами. Преданность ему он воспринимает как должное, как верное холопство.
«Плюнуть на все и уехать в Белый?! — вспыхнула услужливо мысль. — Пусть сам как хочет барахтается!»
Но завет Ивана Грозного? Грех перед Богом не исполнить духовную царя-батюшки, который так благоволил к нему, Бельскому. Нет, не плевать на все, теша мелочную обиду, а кинуться спасать заблудшего.
Когда в назначенный для него час Богдан вошел в покои царевича, подготовившись говорить с ним резко, вплоть до угрозы оставить без попечительства, то поразился случившейся перемене. Дмитрий встретил опекуна с поклоном, усадил в кресло, специально для царевича сделанное в виде трона, и начал с извинения:
— Не обессудь, боярин, столь много делающий для меня, что высокомерно вел себя при Мнишеках. Они внушают мне, что наследник русского престола не может и не должен панибратствовать с подданными. Они сами передо мной раболепствуют.
Из всего сказанного Богдан уловил главное: боярин? Не оговорился ли, считая его боярином. Не должно быть. Он же знает, что отец его так и не очинил своего любимца боярством. Не сделал этого и царь Федор Иванович, хотя мог бы за победу в Цареве-Борисове над крымцами. Может, своеобразный намек: стану царем — награжу боярством.
Сделал, однако, Бельский вид, что не удивлен таким величанием, ответил царевичу с улыбкой:
— Видел я, как раболепствует перед тобой Марина Мнишек. Ноги твои гладит да целует.
Царевич вспыхнул. То ли от стыда, то ли от гнева. Верней всего, от гнева. И опекун решил больше не наступать на острие меча. Заговорил иным тоном:
— Князь Адам Вишневецкий, твой дальний родственник, сделал для тебя много больше, чем сандомирский воевода Юрий Мнишек. Князь Адам доложил о тебе королю, сделав тем самым первый шаг к признанию твоего права бороться за престол. А воевода Мнишек ведет хитрую игру. Сам Юрий Мнишек хотя и дожил до преклонных лет, не добился ни великой знатности, ни особого влияния в королевском дворе. У него единственная опора — кардинал Мациевский, его родственник. Тот влиятелен. Благодаря ему Мнишек получил воеводство и должность старосты Львовского и Самборского. Под его управление переданы доходы Червонной Руси. Живи, казалось бы, и богатей, честно служа королю, но он запутался в делах, задолжал с уплатой в казну, как мне поведал князь Адам Вишневецкий, более четырех тысяч флоринов. Он едва избежал суда. Поддерживая тебя, он стремится вернуть милость короля Сигизмунда Третьего.
— Все это, боярин, я знаю. Но знаю и другое: он разыскал свидетелей, чтобы убедить короля в том, кто я есть на самом деле. Что не самозванец я. Он содействовал признанию меня краковским воеводой Зебжидовским Николаем и краковским епископом. Сегодня на моей стороне даже королевский духовник. И все это усилиями Мнишека. Разве я могу от этого отмахнуться? Он один начал серьезно бороться с противниками моей поддержки, особенно с таким настойчивым, как коронный гетман Ян Замойский и, по всему видно, одолевает его. Теперь Мнишек не одинок. Теперь с ним даже канцлер литовский Лев Сапега.