— Мы не покинем Москвы. Мы не покинем Руси. Мы должны в качестве компенсации за нашу кровь получить имения с селами и крестьянами.
— Но я рассчитался с вами сполна. По уговору.
— Нам так не кажется. Мы стоим на своем: имения с деревнями. Хотим предупредить тебя, если ты, князь московский, задумаешь применить силу, тайный договор твой с королем Польши Сигизмундом Третьим станет тут же известен не только Кремлю, Москве и всей Руси, о нем узнает весь мир. Мы готовы к этому. И еще хотим подсказать: пора исполнить все, что определено договором. Честь имеем.
Как, скажите на милость, после такого предупреждения решиться на применение силы? Позже, когда пройдет венчание на царство, когда можно будет чувствовать себя более уверенно на троне, не так опасным станет обнародование тайного договора, пока же необходимо переждать, закрывая глаза на бесчинства шляхтичей.
В конце концов москвичи тоже не без кулаков. Намнут раз-другой бока охальникам — утихомирятся.
А что касается договоров, их нужно исполнять. И брачный, и тайный с Сигизмундом и Мнишеком. Не сразу, конечно, а по частям. Иначе не видеть в женах Марины, да и мира с Польшей не жди.
Особенно, если честно признаться, Дмитрию не хотелось отдавать Смоленск. Он вполне понимал, что все бояре и, главное, опекун Бельский, будут против, поэтому никак не решался предоставить правление над Смоленском Юрию Мнишеку, но тот тоже вынуждал, выпуская коготки из своих пухлых пальцев.
— Ты послал служивых Посольского приказа догнать и возвратить в Москву посла английской королевы, обещал купцам английским торговые льготы, какие были при отце твоем, это — похвально. Но ты не вспомнил отчего-то о льготах для купцов Польши и Литвы? Ты забыл о Смоленске и землях, ему подвластных. Если не вспомнишь, тайный договор, какой ты заключил с Польшей, станет известен послу Англии, а тот постарается оповестить о нем все царствующие дома Европы. Это величайший позор. Выбор за тобой, мой зять. И еще… Ты можешь не стать мужем дочери моей, красавицы Марины, если будешь лукавить. Зачем ей такой муж? А мне такой зять?
Повелеть бы рындам и телохранителям вышвырнуть наглеца из Кремля и препроводить до границы с Польшей, наплевать на Марину, ибо хуже ли ее Ксения? Сейчас подневольная. А если станет женой, украсит и царский трон, и опочивальню. А договор и контракт? Бояре, князья, дворяне и простой люд вполне поймут, что подневольны те кабальные договора, и простят. Но эти мысли сквозняком пронеслись в голове, Сандомирскому же воеводе он ответил твердым заверением:
— Все исполню. Дай малый срок. Возвращу мать из Выксинской пустыни, повенчаюсь на царство, и когда присягнет мне Россия на верность, тогда повелением уже самодержца я отдам тебе в управление Смоленск с землями, женюсь на Марине, определю торговые льготы для купцов польских и литовских, оделю нескольких шляхтичей, в первую голову твоего сына, землей не скаредно. Помогу и Сигизмунду вернуть ему корону шведскую.
— Мы подождем.
Сказано это было не тоном согласия, а как предупреждение, что они, конечно, готовы подождать, но терпение их не беспредельно.
Иезуитов, которые пожаловали почти следом за Мнишеком, тоже заверил в ответ на их настойчивые требования исполнить обещанное, что все будет после возвращения матери и венчания на царство.
О матери, Марии Нагой, в иночестве Марфы, Дмитрий Иванович говорил не случайно, не ради отговорок. Он хорошо понимал, что только ее признание окончательно убедит тех, кто еще сомневается в истинности его происхождения и законного права на престол. Без матери в Москве нечего думать о венчании на царство. Но нет-нет, Дмитрия брали сомнения: прошло довольно много лет, как его оторвали от матери, подменив несчастным сиротой, и вдруг Мария не признает в нем своего сына, тогда может все рухнуть в одночасье.
Не мог он с ходу и решить, кого послать за ней. Лучше всего, конечно, Богдана, но не вызовет ли это подозрение: Бельский клялся о подмене, но если он лукавил, то может уговорить вдовствующую царицу сменить убогую келью на блеск царского дворца. Так могут рассудить маловеры.
«Нет. Лучше послать кого-либо другого. Как только придет от нее согласие».
Он уже послал государыне весть о победе с обещанием в скором времени звать к себе в Москву, если на это будет ее согласие. Знал Дмитрий и то, что великий оружничий посылал в Выксинскую пустынь Афанасия Нагого (Бельский это от царя не скрывал), собирался также, по совету Бельского, ехать отец вдовы Грозного Федор Федорович, но пятьсот верст ему, окончательно постаревшему, представлялись непосильными. Время шло, но от матери ни слова, ни весточки, царевичу приходилось ждать.