Хлопко встретил его низким поклоном, но хозяин сразу же попенял ему:
— Ты не простой боевой холоп, ты — воевода. Вот и веди себя достойно. Для тебя поясной поклон и то чрезмерен.
— Уяснил, боярин.
— Если понял, хорошо. Теперь садись. Разговор короткий, к тому же тайный. Ни одна душа о нем не должна знать. Но прежде ответь: сможешь ли ты месяца за полтора привезти в Москву волхвов и колдунов из дебрей Вологодских и Холмогорских?
— Смогу. За месяц.
— Тогда слушай. Возьми с собой в путные слуги и для охраны волхвов только тех, кому доверяешь как самому себе. Даже больше, чем себе. С ними — в путь. Облюбуй глухую деревню, туда и свози всех, действуй царским именем. В Москву вези тоже тайно. Загодя оповести о своем приближении, я пошлю вестника со своим словом. Он проводит вас. Сам не маячь. Охрана будет царская, ей передаст тобой привезенных слуга мой. Тебе тут же — в дом мой. Все понятно?
— Да.
— Тогда, с Богом.
Ухмыльнулся Хлопко: к колдунам и волхвам да — и с Богом? Но махнул рукой.
— С Богом, так — с Богом.
Теперь еще один, в какой-то мере рискованный разговор. С кравчим своим Тимофеем. Богдан его недолюбливал еще до того, как узнал от тайного дьяка, что он его соглядатай. За лоск недолюбливал, за слащавую зализанность, однако, как кравчим был весьма доволен: ни разу Тимофей не ошибся, ни разу не сделал ничего неуклюжего, вот и не отдалил его от себя, хотя и претил ему постоянный полупоклон кравчего.
— Садись, — указал на лавку напротив хозяин, когда Тимофей, переступив порог, остановился у самой двери со своим вечным полупоклоном и выражением готовности исполнить любую волю, но услышав приглашение садиться, растерялся: господин баловал его вниманием менее других слуг и если приглашает к разговору, значит, неспроста.
— Садись, — повторил Богдан. — И слушай.
Подождал, пока кравчий сядет, и даже улыбнулся, видя, как тот примостился уголком на лавке, так и оставшись в своем полупоклоне.
— Ты — соглядатай тайного дьяка, — жестко начал оружничий. Тимофей даже вскочил от неожиданности, и Богдан потребовал так же жестко: — Сиди и слушай! Так вот, если хочешь жить и продолжать служить у меня, выполнять тебе только мое слово. Каждый донос, а их продолжай давать так же аккуратно, я должен знать. Нарушишь мое требование, тебя ждет неминуемая кара: дыба в пыточной, затем казнь. Устраивает?
— Да, — выдавил из себя перепуганный Тимофей, лихорадочно соображая, как хозяин мог прознать о его соглядатайстве, но почувствовал непосильность разгадки и, видя недовольство господина столь подневольным ответом, повторил с присущей ему подобострастностью:
— Да-да.
— Так-то лучше. Первое тебе задание. Донести дьяку наш разговор с Годуновым, выпятив похвальбу его, будто остепенял он Грозного и был побит царем более, чем царевич.
— Будет сделано.
— Запомни, — еще раз повторил Бельский, — если слукавишь хотя бы единожды, а мне это станет известно непременно, кара неминуема. И еще… С кем из кравчих в семьях боярских ты водишь знакомство?
Тимофей начал перечислять. Вышла целая дюжина. Стало быть, он не просто сам соглядатай, но доверенный тайного дьяка, имеющий свою сеть. Скрыл это дьяк-хитрован. Не зря скрыл.
— Теперь все вести, какие от них станешь получать, докладывать в первую очередь мне. Вместе будем решать, что из узнанного доносить в Сыск.
— Ясно.
— И последнее: попытайся завести дружбу с кравчим Бориса Годунова. Очень это нужно.
— Это же велел мне и тайный дьяк. Пока не получается.
— Расстарайся.
Доволен разговором с Тимофеем Богдан. Напуган кравчий до безумия и будет верно исполнять его волю. И не подумал, надолго ли тот испуг? Не оправится ли он от него, а затем жестоко отомстит за испытанное унижение? Трусливые, двоедушные людишки могут мстить. Очень даже.
Но Бельского сейчас занимало другое — предстоящий разговор с отцом Марии Нагой Федором Федоровичем. Разговор весьма опасный, но без которого обойтись не было возможности. Причем, в ближайшее время, лучше сегодня же или, в крайнем случае — завтра.
Встреча состоялась в тот же день. Очень удачно все сложилось, хотя поначалу Федор Нагой не выказывал желания идти на откровенность, опасаясь подвоха (так обласканный царем может ли пойти против него?), боясь оказаться в мышеловке. Тогда оружничий пошел на крайние меры, рассказал, открывая цареву тайну, о скором прибытии сэра Россела, посла королевы английской, на племяннице которой Грозный собирается жениться, и тут Федор Нагой не сдержался: