— Она вам понравилась, это точно. Сеньор прибыл издалека. Девушка пришлась сеньору по вкусу, он идет к ней в уборную, она ему отказывает. Но я могу ее предоставить. Сеньор заплатит. Сумма немалая, но сеньор может себе позволить. Дорогая обувь, отличное пальто, первоклассный отель. Сеньор вернется в отель, позвонит по телефону, не пройдет и получаса, как девушка уже будет у него, понятно? Гигиена и абсолютная приватность гарантируются. Для состоятельного джентльмена.
Голос лип кушам. Я взглянул в старческое лицо, в лишенные ресниц глаза, сказал по-английски, что не понимаю, и быстро зашагал к выходу. Однако он, хромая, поспешил за мной, настигая монотонным потоком слов — коротких и острых, словно уколы клювом. При ходьбе спина его дергалась в каких-то судорожных реверансах. Когда мы подошли к металлической двери, он поспешил ее открыть. «Сегодня уже слишком поздно, — твердил он, — но завтра девушка для сеньора будет свободна, а ежели сеньор не расположен ждать, есть и другие — они ждут телефонного вызова всю ночь и весь день…» Я поспешил к такси, припаркованному у тротуара, но старческое бормотание не отставало и шелестело у меня за спиной, пока я не сел в машину и не захлопнул за собой дверцу. Но оно так и не смолкло, потому что таксист, прогревая остывший мотор, отъехал не сразу и губы этого человека, распластавшись по стеклу, все еще шевелились за запотевшим стеклом. Как и в магазине, когда я прятался за занавеской и чувствовал, что сознание вот-вот оставит меня, мне стало казаться, что время замерло, что такси никогда не тронется с места. Лицо отодвинулось, но скрюченный указательный палец начал что-то писать на запотевшем стекле — какие-то странные перевернутые цифры, но они оказались расшифрованы и впечатаны в мою память раньше, чем растаяли в ночи, как и человек с перекошенной спиной, и подъезды улицы, где вновь опустилась металлическая рольставня ночного клуба «Табу».
9
Крошечная прихожая, голый коридор, с потолка свешивается пыльная лампочка на перекрученном проводе, строгая, без излишеств, столовая, где из мебели — только диван на металлических ножках, стол и четыре пластиковых стула под дерево. Телевизор накрыт искусно связанной крючком салфеткой, на ней — стеклянный шар, внутри — собор. Если шар перевернуть, то голубое, словно с почтовой открытки, небо исчезнет и на купол медленно начнет опускаться снег. Квартира выглядела так, будто бы в ней никто и никогда не жил, словно люди отсюда выехали, едва заселившись, когда краска на стенах еще не просохла, а все занесенные вещи и мебель хранят затхлость упаковки. Все выглядело новеньким, с иголочки, и в то же время дряхлым. На стенах в кухне и ванной — кафельная плитка салатного больничного цвета. Шесть стеклянных тарелок, шесть стаканов в красный горошек, шесть приборов из нержавейки, пузатый холодильник, внутри — пустота и запах резины. Ни единой приметы прошлого или будущего. В спальне явно чувствуется отсутствие традиционного фотопортрета двух свежеиспеченных и уже несчастных молодоженов: может, он там и был, однако Андраде убрал его с глаз долой, чтобы быстрее избавиться от чувства незваного гостя, влезшего в чужую жизнь; чтобы не спрашивать себя, кто жил в этом доме раньше и почему эти люди уехали или были изгнаны, не оставив после себя сколько-нибудь надежных свидетельств своего пребывания.
Однако следов его собственного пребывания здесь тоже не наблюдалось: всего-то пара-другая книжек на стеллаже из огнеупорной пластмассы. Роман Горького, два-три учебника по экономике и истории, изданных в Южной Америке, энциклопедический словарь народов мира, на обложке — чернокожая женщина с проколотыми губами, и путеводитель по Мадриду со схемами трамвайных маршрутов и метро. В спальне, слишком тесной для солидных размеров платяного шкафа и кровати, я увидел одежду и пару туфель, купленных, должно быть, уже после знакомства с ней, когда он уже дал слабину и возбудил подозрения. Я мысленно нарисовал картинку: вот он примеряет перед зеркалом новый костюм цвета морской волны, смущенный от столь запоздало проснувшейся и неловкой тяги к элегантности. Принарядившись — для нее, — около полуночи он садится в метро, едет в пустом вагоне от конечной станции периферийной линии метро до центра, и еще до того, как постучит костяшками пальцев в металлическую ставню клуба «Табу», до того, как сядет за столик возле сцены, он уже превращается в другого человека. Обшаривая пустые карманы костюмов Андраде в квартирке на краю города, где он жил до ареста, неожиданно для себя я понял, что измена и верность — вопросы не слишком высокой значимости. Неважно то, что он соврал, что водил за нос своих товарищей или полицию, что теперь спасается бегством от меня или от мужчины, курящего во тьме. Что действительно важно выяснить, так это каким образом его страсть превзошла и стыд, и вину, как пересилила свойственную ему жертвенность.