— Она что, на вечеринках играет или в самодеятельных концертах участвует?
— Вы спросите, где только она не участвует. И в кружках, и по радио… Очень любит музыку. Если б знала, что у нее такой талант откроется, не глядя ни на что, отдала бы ее в музыкальное училище. Был такой случай — школьная ее учительница даже домой к нам приходила, уговаривала: «Не закрывайте девочке дорогу, обучайте музыке». Возможно, я согласилась бы. Но это был тяжелый год: как раз умер мой старик. В таком горе до музыки ли было… Осталась вдовой — опять как-то неудобно: где это видано, чтобы у татар обучали девочку музыке? Музыка, внушали мне со всех сторон, нужна только калекам, просящим подаяние на базаре, да скоморохам… Гармонь-то л все же купила Асии, никого не послушала, — очень уж сильно тосковала она во время болезни, пусть, думаю, хоть немного позабавится.
Вскоре вернулась Асия. На голове кокетливая белая шапочка, черное пальто с белым воротником сшито по моде. Щеки у девушки разгорелись на морозе; глаза блестят.
— Ну, теперь, мама, ты довольна, что есть с кем чаевничать? — говорила она, раздеваясь.
Тетушка Хатира только улыбнулась в ответ.
«Все же — где она была весь вечер?» — невольно подумала Гульшагида, но сочла неудобным расспрашивать девушку: найдет нужным — сама скажет. Но Асия и матери ничего не сказала, а Хатира даже не поинтересовалась. Она совсем о другом заговорила:
— Ты бы посмотрела, дочка, какая красивая стала комната у Гульшагиды.
Асия открыла дверь и, пораженная новенькими, бледно-розовыми, уже просыхавшими обоями, воскликнула:
— Ай, как хорошо! Кто это так быстро сделал?
— Глупенькая, кто нам сделает! Гульшагида клеила, а я помогала.
Асия недоверчиво повела бровью и ушла в свою комнату. Вскоре вышла, уже переодевшись в простенькое домашнее платье.
Удивительно, до чего одежда меняет человека! Теперь стало заметно, как порой грустная тень набегает на лицо девушки, хотя она и старается выглядеть веселой. Кое-как допив чашку чая, она взяла в руки гармонь и, чуть склонив голову на плечо, принялась играть что-то печальное. Глаза у Асии полузакрыты, лишь тонкие ноздри слегка вздрагивают. Каштановые волосы собраны на затылке в большой пучок и скреплены какой-то замысловатой заколкой. Эта прическа делала ее точеную шейку еще более привлекательной.
Хатира была на кухне, и Гульшагида, в каком-то забытьи, одна слушала игру. Перед ее глазами вставали то Акъяр, то улицы Москвы, то гостиница «Юность», где она жила вместе с другими делегатами, то высотное здание Московского университета, залитое вечером огнями и похожее на волшебный дворец. Вот она будто сидит в зале Кремлевского Дворца съездов. А вот, закутанная в тулуп, сидит в кошевке, возвращается из райцентра в Акъяр. Аглетдин-бабай, понукая лошадь, кричит протяжно, по дорожному грустно: «Эге-гей, гляди-ка-а!» Голосу его вторит колоколец под дугой.
Гульшагида подсела ближе к Асии. Девушка все играла, сменяя одну грустную мелодию другой, словно рассказывая о своих глубоко скрытых тайнах. «Где же ее моряк Ильдар? — опять невольно подумала Гульшагида. — И зачем ходит сюда Салах? Сегодня они, может, вместе были? Как относится к нему Асия? Догадывается ли она, что представляет собою Салах?..
Но вот гармонь умолкла. Выждав минуту, Гульшагида спросила девушку:
— Отчего ты порой такая грустная?
И Асия, не таясь, открылась ей:
— Очень тяжело мне, Гульшагида-апа, трудно жить одними письмами. А в последнее время и писем нет. Вот уже три месяца… Может, опять плавает мой Ильдар где-нибудь подо льдами океана. У него ведь очень трудная служба. А если мы всю жизнь будем в разлуке?.. Как подумаю — ужас берет!.. Почему, Гульшагида-апа, к одним счастье приходит так легко, а к другим…
— Милая моя Асия, не надо, не мучай себя. Я ведь говорила тебе, у меня — тоже… Легкое счастье все равно не сделало бы меня счастливой, а настоящее — не дается…
— Может, и вправду так. Иногда мне до того тяжело, что хочу забыть Ильдара. Потом снова… Любовь, говорят, украшает жизнь, приносит радость. А я пока знаю одни лишь муки, вижу одни шипы. Может, он вообще не вернется, а я все буду ждать его…
Асия опять растянула гармонь. Она подбирала какую-то новую мелодию. И Гульшагида, словно угадав, что нужно гармонистке, коснулась ее плеча рукой, тихо запела:
Асия сразу же уловила мелодию, стала вторить на гармошке.
— Что это за песня? — спросила Асия, когда Гульшагида кончила петь.