— Это у нас в Акъяре поют.
— А кто сочинил?
— Откуда я знаю!
Асия уже уверенней наигрывала мелодию. Попросила Гульшагиду спеть еще раз. Разве можно было отказать? И снова полилась грустная песня.
Хатира-апа давно уже вышла из кухни и, прислонясь к дверному косяку, слушала.
А когда гармонь и песня смолкли, она, — чтобы не видно было, как по лицу ее текут слезы, — закрыла дверь.
— Асия, — начала Гульшагида, считая, что настала подходящая минута, — ты не будешь сердиться на меня… ну, если я спрошу… Скажи: как это можно — любить одного, а гулять с другим?
— Я не гуляю с другим, — быстро ответила Асия, словно ожидала этого вопроса.
— А Салах? — в упор спросила Гульшагида.
— Ну какое же это гуляние! Салах нужен мне только в такие минуты… когда уже совсем не знаешь, куда девать себя.
— Но все же, Асия…
— Не говорите мне об этом! — нервно сказала девушка. — Вы, наверно, никогда не испытывали такой смертельной тоски, такого одиночества. Это ужасно!
— Знаю, Асия, знаю! И у меня бывают невыносимо грустные минуты. Но я терплю, креплюсь.
— А если терпеть невмочь? Да и надо ли?!
— Все равно терплю.
Асия наклонила голову, опустила задрожавшие ресницы. Гульшагида обняла ее за плечи. Ей тоже хотелось плакать. Она думала о Мансуре, о Диляфруз, о себе… О многом думала она и не находила ответа. Ну хотя бы взять Диляфруз… Неужели она ветреная девушка? Ведь Саматов причинил ей немало горя. А теперь… Теперь, наверно, Диляфруз, опять одинока. А ведь она заслуживает лучшей участи.
Утром в больнице Гульшагиду разыскала врач Вера Павловна — подруга Гульшагиды еще по университету — и сообщила, что в одном из медицинских учреждений города состоится, как она выразилась, чрезвычайно интересная лекция профессора Янгуры о лечении сердечных заболеваний хирургическим способом. Казанские медики считают эту лекцию большим событием.
— Тебе непременно нужно пойти. Это ведь тема твоей диссертации! — с какой-то повышенной горячностью убеждала Вера Павловна. Заметив, что Гульшагида колеблется, торопливо добавила: — Понимаю, понимаю!.. Все же сумей поставить себя выше всяких обывательских сплетен. Наука должна быть на первом месте.
И Гульшагида пообещала ей быть на лекции.
Вот они уже сидят в одном из последних рядов переполненного и гудящего большого актового зала. Встреченный аплодисментами, Янгура вышел на трибуну, с достоинством поклонился слушателям. От начала до конца он провел свою лекцию в превосходном тоне, свойственном лишь опытным ораторам. Надо отдать ему справедливость, он хорошо ориентировался в материале и овладел вниманием аудитории. Гульшагида, как и другие, слушала с большим интересом. Что ни говори, этот человек умеет расположить к себе. Его суждения были смелыми и увлекательными, примеры — убедительными. Гульшагиде даже показалось, что теперь терапевтам нечего и лечить сердечников, надо все передоверить хирургам.
— …Те времена, когда хирургам запрещали прикасаться ножом к некоторым внутренним органам человеческого организма, можно считать, канули в вечность. Современная хирургия идет в ногу с другими научно-техническими достижениями. И противиться этой поступи какими бы то ни было средствами и неразумно и бесполезно. Сейчас хирурги обрели право и возможность вторгаться в область сердца, и возражать против этого могут только те, кто окостенел, не способен понять нового, боится движения вперед! Участь таких людей незавидна…
В этих заключительных словах Гульшагида не почувствовала излишней выспренности, казалось, они произнесены были с должной верой и горячностью.
Успех лекции был несомненным. Слушатели, собравшись группами, обменивались мнениями. И если бы Гульшагида прислушалась, она несомненно обратила бы внимание на реплику хирурга Гаделькарима Чалдаева:
— Способен, несомненно, способен. Одного не хватает Фазылджану: самостоятельного мышления. Материальчик все же компиляционный.
Гульшагиду не занимала мысль, видел ее Янгура с трибуны или не заметил, ей просто некогда было подумать об этом. Но лектор, закончив свое выступление и ответив на многочисленные вопросы, сейчас же спустился в зал и, на ходу раскланиваясь с многочисленными знакомыми, прошел прямо к Гульшагиде, с большим уважением поздоровался. Не забыл уделить внимание и Вере Павловне. Он еще не остыл от возбуждения — дышал часто и горячо, глаза блестели, и с лица не сходил румянец. В эту минуту моложавый профессор был интересен, привлекателен.