— Да, помню, — подтвердил Мансур. — И, пожалуйста, не вдавайся в подробности. Я все понял… Я действительно немного обиделся тогда. Но это длилось какую-то минуту. Если говорить точно, это даже не обида была, а досада, что не могу тотчас же увидеть тебя. Вот как это было.
Гульшагида ни о чем больше не спрашивала, шла молча, погруженная в себя.
Зато разговорился Мансур. Когда они миновали освещенную яркими огнями набережную озера Кабан и направились по безлюдной улице к дому Гульшагиды, он сказал, переломив в себе что-то давнее:
— Ты должна понять, Гульшагида, я не могу больше жить без тебя!.. — Он приостановился и с внезапной смелостью привлек к себе Гульшагиду, поцеловал ее. — А теперь, — тяжело переводя дыхание, проговорил он, — можешь меня… если хочешь, по щеке ударить.
Она сняла перчатку, молча и осторожно погладила Мансура по шершавой, небритой щеке.
Мансур взял ее руки, принялся жарко целовать. Глаза Гульшагиды светились счастьем. Вдруг с прорвавшейся страстью она обняла Мансура, сама поцеловала его в губы долгим поцелуем.
— Это ведь — уговор? — шепотом спросил Мансур, когда губы их разъединились.
— Уговор, — тихо подтвердила Гульшагида. — Придешь домой к себе — приласкай Гульчечек…
Еще ни разу она не возвращалась так поздно домой. Ей было неловко перед хозяевами и в то же время хотелось чувствовать себя гордой, независимой. У себя в комнате — подошла к окну, выглянула из-за цветов на улицу. Там было пустынно. В другие вечера, когда Мансур провожал Гульшагиду, он обычно после прощания еще стоял некоторое время под окнами. Сегодня она взяла с него слово, чтобы он сразу же пошел домой. Послушался ведь! А все же лучше бы он нынче был непослушным — Гульшагиде так хотелось еще раз взглянуть на него, хотя бы через окошко. Нет, ушел…
Она села к столу, начала просматривать папки Абузара Гиреевича. Какой богатый и ценный материал! Столько надо было потратить времени, чтобы все это собрать и систематизировать! В душе ее поднялась волна благодарности к профессору.
Потом она присела на край кровати, закинула, руки за голову и смежила глаза. Словно очнувшись, стала распускать косы. Надо бы вымыть волосы. Но вставать не хотелось. Так она и сидела с распущенными волосами. Щеки горели. Она сжала их обеими ладонями и уткнулась лицом в подушку.
— Женишься ты когда-нибудь или нет, непутевая твоя голова? — ворчала Фатихаттай, когда Мансур вернулся с работы. — До каких пор я должна открывать тебе дверь и собирать обед?
После этих слов он, беря старушку под руку, спросил: — Дау-ати дома?
— Где же ему быть! Он не то что ты, старый холостяк.
— Тогда пошли! — Мансур потянул ее за собой. — У меня есть разговор…
— Есть разговор — так иди говори с отцом и с матерью. А я-то при чем?
— Нет уж! — не отпускал ее Мансур. — Ты меня больше всех пилила. И теперь, когда настало время, нечего в тень прятаться.
Мадина-ханум и Абузар Гиреевич, сидя на диване в столовой, вели послеобеденный тихий разговор о житейских делах. Мансур усадил рядом с ними и Фатихаттай. Потом заявил, что ему необходимо посоветоваться. Все ждали, что скажет он. А Мансур, далеко не юноша, великовозрастный Мансур, краснел, вытирал платком пот со лба. Наконец известил, что надумал жениться.
Старики молча переглянулись. Фатихаттай сурово спросила:
— На ком?
— Не знаете, что ли…
— А почем нам знать. В Казани девушек много.
— С Гульшагидой договорились.
Только после этого старики словно ожили, а у Фатихаттай рот расползся до ушей.
— Бывает, и глупые уста произносят умные слова, — заключила она.
— Ладно, Мансур, друг мой, — заключил Абузар Гиреевич, — спасибо, что советуешься с нами, спрашиваешь согласия. За уважение, говорю, спасибо. Мы, конечно, ничего не имеем против Гульшагиды. Она умница, вполне достойна быть принятой в нашу семью.
Абузар Гиреевич поднялся с места, давая знать, что разговор исчерпан.
Уже вечерело; но Мансуру не сиделось дома. Он выбежал на улицу, надеясь повстречать Гульшагиду. Предчувствие не обмануло его. Вышла ли Гульшагида нарочно, руководимая той же надеждой, что и Мансур, или это была случайность, — так и осталось неясным. Да и не хотелось выяснять. Увидев такси с зеленым огоньком, Мансур поднял руку, остановил машину.
— Садись, Гульшагида, поехали!
— Куда?
— К нам, к моим старикам, куда же еще! Скажем им обо всем… Я, правда, только что говорил, но и ты должна… Пусть знают, что у нас полное согласие.
— Да ведь я вышла случайно… подышать воздухом… даже не оделась как следует, — неуверенно возражала Гульшагида.