Дни тянулись своим чередом: Мансур посещал клинику, осматривал больных, но внутренний огонек, согревающий любую работу человека, как бы померк в нем. Под давлением Янгуры Мансуру теперь не поручали операций, да он и сам пока не стремился к этому — рука не поднималась. Он сильно изменился — утратил былую энергию, ходил глядя вниз. Не только Татьяна Степановна, но и другие врачи пытались подбодрить его: ведь после объективного заключения патологоанатомов никто не мог обвинить молодого хирурга в преступной небрежности. Мансур не возражал, но и веселее не делался.
Однажды Самуил Абрамович пригласил его к себе в кабинет. Он не предложил ему стул, сам вышел из-за стола. Низенький, полный, он смотрел на Мансура снизу вверх, чуть склонив набок лысую голову, — смотрел дружелюбно, сочувственно.
— Довольно, родной, довольно! — произнес он достаточно твердо. — Я вас понимаю. Сам переживал такое. Среди нас, врачей, наверно, не найдется ни одного, кто не переболел бы этой почти неизбежной болезнью. Однако пора вам по-настоящему приниматься за дело. Врач, особенно хирург, не имеет права долго пребывать в состоянии депрессии. Хирург, потерявший власть над собственными нервами, перестает быть хирургом… Прошу вас провести завтра операцию.
— Не могу! — тихо, но твердо ответил Мансур.
— Можете! — Самуил Абрамович пристукнул согнутыми пальцами по столу.
Вечером Мансур вернулся домой пьяным. Это нельзя было назвать сильным опьянением в прямом смысле слова. Но алкоголь в сочетании с упадком душевных сил вызвал острую реакцию.
В семье Тагировых не только по будням, но и в праздники не водилось за столом других напитков, кроме легкого красного вина. Явиться домой столь пьяным — событие для всей семьи просто немыслимое.
Мансур, спотыкаясь, прошел на кухню, что-то опрокинул там, разбил.
— У, вражина! Всю посуду перекалечит! — рассердилась Фатихаттай.
Абузар Гиреевич хотел сам выйти на кухню, но Мадина-ханум удержала его за руку.
— Пожалуйста, не показывайся ему на глаза. Он совсем не владеет собой.
Мансур сунул голову под кран, долго держал ее под струей холодной воды. Затем выпрямился и, взяв посудное полотенце, с мокрыми волосами, мокрым лицом, в промокшей насквозь рубашке, плюхнулся на кровать Фатихаттай. И погрузился в больное забытье.
Утром он проснулся с дикой головной болью. Достал из аптечки какую-то таблетку, проглотил. Затем умылся как следует и, присев к столу, выпил два стакана горячего, крепкого чая.
— Почему ничего не ешь? — сухо спросила Фатихаттай.
— Не хочется, — сумрачно ответил Мансур. Помолчав, спросил нерешительно: — Я вчера… очень плохо вел себя?
— Еще спрашиваешь, беспутная голова!
— Старики сильно встревожились?
— Нет, они радовались, что ты таким богатым и счастливым явился!
Мансур тихонько ушел из дома, направился в клинику. Но операции делать ему не довелось: он зашел в кабинет к Самуилу Абрамовичу, молча вытянул перед ним свои руки — ладони, пальцы мелко дрожали. Старик долго качал лысой головой:
— Нехорошо это, дорогой, совсем нехорошо!
С работы Мансур вернулся поздно. Ему стыдно было показываться на глаза родителям.
Но избежать этого не удалось. Абузар Гиреевич не спал. Дождавшись, когда Мансур поужинает, он позвал его к себе в кабинет.
— Я не верю, что можно залить горе вином, — просто и спокойно сказал профессор. — В рюмке тонет гораздо больше людей, чем в море. Брось это дело!
Абузар Гиреевич встал, прошелся по кабинету, задумчиво заговорил уже о другом.
— Я все бьюсь над тем же… Отчего же мог случиться этот внезапный паралич у Салимовой? Ты не допускаешь какого-либо внешнего воздействия?
— Это значило бы, — решительно заявил Мансур, — искать пути для самооправдания, За еще взваливать вину — скорее всего несуществующую — на кого-то другого. Нет, я не пойду на это!
— Тебя никто и не толкает. Но если у меня возник вопрос, следовало бы ответить на него…
Мансур не успел ответить — вошла Фатихаттай, с ехидцей сообщила:
— Пташечка… к телефону.
— Скажи — нет дома… Скажи — ушел куда-то, — попросил Мансур.
— Еще чего не хватало, — чтобы я врала вместо тебя. Иди сам ври. У меня и своих грехов достаточно.
Мансур вышел в переднюю и молча положил трубку на рычаг.
Через несколько дней Самуил Абрамович в настойчивой форме пригласил профессора Тагирова в клинику для участия в консилиуме. Хотя Абузар Гиреевич был сильно занят, он не смог отказаться от приглашения. Кем бы ни был этот человек, консилиум решает его судьбу. Для профессора было важно только это.