На последней ступеньке лестницы подъезда я оборачиваюсь:
– Я тебя не приглашала.
Римма смеется надо мной:
– С чего это должно мне помешать?
Действительно, с чего бы?
Мы заходим в подъезд, дальше – лифт, двери моей квартиры, и вот она уже разувается на пороге.
– Чаю нальешь?
Это безумный розыгрыш. Прохожу на кухню, включаю чайник, но не для того, чтобы уважить незваного гостя, а по привычке. Она идет в большую комнату, включает телевизор и оттуда, как из рога изобилия: выход на полную производственную мощность градообразующих предприятий, ошеломляющие темпы роста экономики, назначения на ключевые должности новых лиц продолжают оправдывать себя, приносить плоды реальных цифр – резкое снижение преступности, налаживание работы коммунальных служб, выплаты компенсации семьям пострадавших. Словно прошел цунами, землетрясение, сход лавины или пролетел смерч. Словно все произошедшее – явление природы, обусловленное жизненной необходимостью, стихией, цикличностью природных явлений. Словно все это – не творение рук человеческих.
– С сахаром, – кричит из зала Римма.
И вопреки собственным желаниям, я достаю кружку, наливаю свежую заварку из чайника и доливаю кипяток. Всего лишь сон, посеребренный безумием. Три ложки сахара, мерный перезвон металла о стенки посуды. А потом я иду в коридор, оказываюсь в большой комнате с пустыми руками.
– Ты зачем притащилась?
Она поворачивается ко мне, смотрит на руки:
– А чай?
Я молчу. В общем-то, она не обязана отвечать. По большому счету, она может делать все, что ей вздумается, не объясняясь. На самом деле она может прямо сейчас пристрелить меня, и ничего ей за это не будет. Но она говорит:
– Ты же знаешь.
– Мне не нужны сопровождающие.
– Как там мой чай?
Хочу обидеть её:
– Почему он не отправляет ко мне мужиков? – зло фыркаю я, направляясь к шкафу.
Римма наблюдает за тем, как я открываю шкаф, как выдвигаю ящик с бельем, а затем меланхолично поворачивается к телевизору, пожимая плечами:
– Кого, например? Белку? Наверное, я здесь, потому что ты так прекрасна, моя королева, что сложно удержать руки при себе.
Сука. Лучше бы вообще не отвечала.
– И что?
– Кто-то с хером и менее порядочный отдерёт тебя с вероятностью в пятьдесят процентов.
– Хоть какой-то толк… – я беру трусы, свежее полотенце и направляюсь в ванную, но по дороге не сдерживаюсь – мне становится интересно. Я возвращаюсь, выглядываю из-за дверного косяка. – А он думает, что я ни с кем не сплю?
Она поворачивается, смотрит, быстрым движением чешет кончик носа, а потом:
– Он знает, что не спишь.
Я смотрю на неё, она внимательно изучает меня, и в какой-то момент Римма узнает тонкие нотки очередной истерики в трепете моих ресниц, в поджатых губах, в сведенных судорогой отчаянья бровях. Мои слёзы, мои вопли и крики не раздражают её, не злят – уж сколько она их переслушала. Смотрю на неё… смотрю… и ни единой слезинки. На моем лице, словно легкая рябь – страх, паника, замешательство – легкие волны под тонкой пленкой поверхностного натяжения воли. Смотрю на неё… смотрю и молчу.
– Он её не обидит, – говорит Римма. – По многим, совершенно объективным причинам, но в первую очередь…
Только не смей говорить, что из любви ко мне. Не смей!
– …из банального эгоизма. Ты ему нужна гибкая, податливая, чтобы звенела, как струна, а без Соньки… Он знает, что без Соньки вся музыка спрячется, и ты перестанешь звучать.
У меня глаза на мокром месте – так интимно, так лично она обо мне, словно…
– Это он тебе сказал?
Римма кивает, и так же буднично говорит словами Максима:
– Его мать перестала звучать, потому что не сумела найти опору – точку отсчета. Не нашла, ради кого жить, вот и стала хрупкой. Разбилась, как фарфоровая кукла. Как-то так…
– Он хотел меня убить, – едва слышно из моего горла.
– И захочет еще не раз, – кивает она. – Но Максим – сильный мальчик. Не будь он сильным, мы бы с тобой сейчас не разговаривали, – она отворачивается к телевизору, но говорит со мной. – Марин, я всего не знаю, и если тебя интересуют детали, тебе лучше позвонить и спросить у него самого. И, кстати, – она снова поворачивает ко мне выразительно выстроенную гримасу, – не слишком ли часто много времени ты проводишь на кладбище?
– Там Псих.
– Да, я в курсе. Может, стоит больше времени уделять живым?
– Кому, например? Тебе? – едва слышно шепчу я. А затем разворачиваюсь и иду в ванную.