Когда Павла Данеша привели к Земану на допрос, поэт уже не выглядел заспанным, похмелье давно прошло. Теперь он, наоборот, был собран, готов к атаке, полон злой иронии и злобы.
В камере у него было время поразмышлять и уяснить для себя, как было бы ужасно, если бы из-за какой-то ошибки он потерял свою свободу, которой многие годы с таким упорством добивался.
Способный сельский паренек, Данеш приехал когда-то из Моравии в Прагу изучать философию. Жил в общежитии, зубрил учебные пособия, аккуратно ходил на лекции к профессору Голы, с энтузиазмом принимал участие во всех семинарах, научных дискуссиях и совещаниях, потому что была у него честолюбивая мечта выдвинуться и быстро стать обеспеченным и известным ученым в области литературы. Вскоре, однако, он понял, что такой путь к карьере довольно труден и долог.
Тогда он бросился в политику, стал активным функционером в молодежном союзе и в студенческом движении. Одно время он числился среди неких интеллектуальных ура-революционных «голубых рубашек», выкрикивающих на массовых митингах корявые стихи о «победоносных флагах красных» и придирчиво проверяющих анкетные данные других студентов.
Затем внезапно, чуть ли не в течение одной ночи, Данеш сменил голубую рубашку члена молодежного союза на заношенную до бахромы джинсовую куртку битника, бросил учебу и общественную деятельность и объявил себя «сбившимся с пути молодым человеком». Он скитался по кафе, барам и клубам, заводил случайные знакомства, пил, подрабатывал статейками в газетах или в качестве статиста на съемках в кино и на телевидении, был одно время импресарио у известного джазового певца, заключал договоры на сценарии и книги, которые обещал написать, но никогда не написал (однако авансы за них получил) — одним словом, вел «сладкую жизнь». Правда, у него не было места для ночлега, поскольку его вышвырнули из общежития, но всегда находились какие-нибудь девчонка или приятель, которые пускали его на несколько ночей к себе. В то время о нем заговорили как о поэте, и он был счастлив: ведь он сделал «большую карьеру» и достиг «большой свободы».
И теперь полицейские, которых он всегда ненавидел, захотели лишить его этой свободы. Он был уверен, что знакомые на свободе ему помогают, делают что-то, но проходило время, и он начал беситься в четырех стенах камеры. Поэтому он так охотно вскочил, когда за ним пришли. Наконец-то!
Земан спокойно предложил ему:
— Садитесь, маэстро!
Данеш ответил ему язвительно и со злобой:
— Спасибо, я постою. Насиделся уже. Я нахожусь здесь довольно долго, задержан противозаконно.
Земан усмехнулся:
— Как сказать!
Данеш раздраженно воскликнул:
— В течение сорока восьми часов мне должны предъявить санкцию прокурора на арест!
Земан с улыбкой его похвалил:
— Отлично, в уголовном кодексе вы разбираетесь. Так что мы друг друга поймем.
— Мы с вами никогда не сможем понять друг друга!
— Почему?
Данеш с ненавистью прошипел:
— Потому что вы олицетворяете все преступное и низкое, что есть в этом режиме и с чем я никогда не смирюсь!
Земан не только не возмутился, а, наоборот, продолжал добродушно улыбаться.
— Опять сказано отлично. Вы уже дали показания? Я доволен. Вы меня убедили.
— В чем?
— В том, что вы меня ждали.
— Я — вас? Чушь!
— Знаете, — спокойно сказал Земан, — недавно я выслушал лекцию о душе поэта. А мы разбираемся в душе преступника. По опыту мы знаем, что спешить с допросом не следует, пока эта душа ожесточена и неприступна. Человек, сидя в камере, начинает скучать, много думает о том, что он скажет следователю, когда их встреча состоится, и, наконец, начинает ждать ее с нетерпением. Со временем между ними, между следователем и преступником, возникает своеобразная дружба. Они близко узнают друг друга, видят один другого насквозь...