— Лана, Лана, вечная шебутная девчонка, которая бегала по порту с воздушным змеем… Где твой огонёк задора? — я с тоской улыбнулась девушке, мягко проводя тряпкой по лицу немой собеседницы. На коже Ланы чуть чётче проступили следы заклятия, когда до нас донеслась тихая песня Миранды, личико которой протирал Кастор:
Плакал ребёнок. Свеча, нагорая,
Тусклым мерцала огнём;
Целую ночь колыбель охраняя,
Мать не забылася сном.
Рано-ранехонько в дверь осторожно
Смерть сердобольная — стук!
Вздрогнула мать, оглянулась тревожно…
Полно пугаться, мой друг!
Бледное утро уж смотрит в окошко.
Плача, тоскуя, любя,
Ты утомилась… Вздремни-ка немножко,
Я посижу за тебя.
Угомонить ты дитя не сумела,
Слаще тебя я спою».
И, не дождавшись ответа, запела:
«Баюшки-баю-баю».
Пират вздрогнул и глубоко вздохнул, давя в себе любые порывы отвращения. Я провела тряпкой по лицу Ланы и, бережно поцеловав её в лоб, перешла к другой женщине, Анне Эрмид… Супруге Уксакоса.
— Энн, — вырвалось у меня, стоило блондинке сфокусировать на мне мутный взгляд серо-золотых глаз, — милая…
Я ощутила жгучие слёзы в уголках глаз, в носу неприятно защипало. Мне стоило зверских усилий, чтобы не уронить голову на колени к Анне и не расплакаться на глазах Кастора. Дорогая Анна, профессиональный конструктор. Любимая моя Энни, которую я не смогла вытащить в ту последнюю ночь много лет назад.
Сглотнув, я бережно окунула тряпку в ведро и, поднеся её к лицу блондинки, начала медленно стирать с её лица грязь; в ответ Эрмид наклонила голову к моей руке, приласкавшись. Внутри у меня вновь разгорался огонь тревоги, перед глазами вставали картины давно забытой жизни, дни в камере у Роксфорда; доброе лицо Маркса, когда он смотрел на меня со строгостью и злостью в глазах, после моего первого бунта и впервые сбитой с его головы капитанской шляпы. Мне даже показалось, что Лагерта стоит за моей спиной, как бывало тогда, когда она учила меня ориентироваться по звёздной карте.
Анна медленно моргнула, из-за чего из её глаз покатились слёзы; неужели она всё ещё борется? Поддавшись какому-то своему желанию и внутреннему порыву, я обхватила лицо блондинки руками и мягко поцеловала её в ледяные губы. Женщина немного вздрогнула, откликнувшись на мой поцелуй, открыв губы и пытаясь сама перенять инициативу, но внутренних сил не хватало.
На секунду мне показалось, что вдох Анны стал даже более глубоким. Но как только я отодвинулась, дыхание женщины вновь стало практически незаметным, а глаза непроницаемыми. Заправив прядь золотых волос Анне за ухо, я провела пальцем по скуле подруги, бережно стирая след от слезы. Стоило мне положить руку на её плечо, как моментально вспыхнули татуировки проклятия, но этот рисунок манил меня всё больше и больше.
«Стоп!» — внутренний голос практически перекрикивал то, что находилось вне меня.
«Хватит!»— вновь оклик, и я вздрогнула. По ощущениям мне привиделось, что меня закутали в плотное покрывало и связали крепкими верёвками. Страх подкатил к горлу. Лишь бы не впасть в забвение. От дурных мыслей меня отвлёк голос Миранды:
Тише! Ребёнок мой мечется, плачет!
Грудь истомит он свою!
Это со мной он играет и скачет.
Баюшки-баю-баю.
Щёки бледнеют, слабеет дыханье…
Да замолчи же, молю!
Доброе знаменье — стихнет страданье.
Баюшки-баю-баю
Булькающий звук, изданный матросом, отчётливо был слышен даже через плеск воды из ведёр.
— Кастор, если тебе плохо, то выйди. Это действительно испытание для нас, здоровых людей. — Я постаралась придать голосу как можно больше уверенности и стабильности, и это помогло. Вор немного успокоил свой приступ тошнотворного страха и принялся мыть руки Дженне, сестре командора Эскадрио.
Я же покачала головой, сжав зубы и понимая, что мужчина подкошен из-за проклятия, которое активизировалось из-за песни Миранды. Все мы умирали, все мы воскресали, выныривая из глубин холодной тьмы обратно к мнимой жизни за решёткой. Всем нам близка песня смерти, всем нам, бывшим пленницам, так близка мать, желающая спасти дитя, но в то же время знакома и пугающая беспомощность.
Мужчина странно повёл плечом, отвлекая меня от мрачных мыслей.
— Всё нормально. Это просто песня, — матрос храбрился.
Если бы это была просто песня, то он бы не побелел. Не старался отвлечься на посторонние звуки, мурлыча себе под нос очередное шанти. И его не отвлекал голос Миранды, тихим эхом проносившийся по нашему закутку: